Композитор Андрей Колесников: "Жизнь - это очень интересно"
Андрей Колесников - один из самых титулованных бардов России. Лауреат Грушинского, Ильменского и многих других фестивалей. Творческий семейный дуэт - Ирина и Андрей Колесниковы - известен и популярен не только в нашей стране. Несколько лет назад Андрей приобрел известность и как композитор, чья музыка звучит в спектаклях российских театров. Специально для Волга Ньюс с ним поговорил музыкант Станислав Фурман.
- У этого интервью нет конкретной цели, но конкретная цель есть у меня: поговорить с человеком, развитие которого идет без спадов. Это очень редкое и любопытное явление, поэтому мне хочется начать с самого начала. Андрей, ты хорошо помнишь детство?
- Да, конечно. Моя связь с детством никогда не прерывалась. Для меня детство - синоним счастья. Я вообще из тех людей, кто помнит прежде всего хорошее. Я абсолютно не злопамятен, мои воспоминания - это всегда нечто светлое, то, к чему хочется возвращаться.
Я родился в Самаре, в Пироговке, и всегда любил и люблю свой город. Я очень много где бывал, но Самара для меня - лучшее место. Здесь я чувствую себя лучше чем где бы то ни было.
Прекрасно помню раннее детство, свой детский сад, свой дом на углу улиц Максима Горького и Некрасовской, который, кстати, до сих пор жив и находится в прекрасном состоянии. Я даже часы соседей помню. Мы жили тогда в небольшой комнатке довольно густонаселенной коммуналки. Папа мой был военным, а мама работала инженером-технологом Куйбышевского речного порта.
Отчетливо помню свою детсадовскую жизнь, в частности, то, что я был очень активным, даже умудрялся с кем-то драться, при этом меня там все любили. Я, кстати, миновал подготовительную группу и сразу, в 6 лет, оказался в школе. Поскольку я уже умел читать и считать, воспитатели посоветовали моим родителям вести меня вместо подготовительной группы сразу в первый класс. Так я попал в трехлетнюю начальную школу на площади Революции. Мама привела меня к директору Кларе Дмитриевне Малаховой, та сперва поворчала, мол, взяли моду детей вундеркиндами считать, и устроила мне небольшой экзамен по чтению. Я справился - и меня определили в первый класс. До сих пор дружу с одноклассниками из этой школы и даже периодически собираю их, чтобы, так сказать, всколыхнуть память о том периоде наших жизней. Вообще, выступать в качестве организатора - это мое, я себя в этой роли чувствую очень органично.
Учился я на пятерки, на моих тетрадках всегда красовались звездочки (в те времена была такая форма поощрения: учителя клеили бумажные звездочки на обложки тетрадей отличников). Мама мной гордилась. Когда последний, третий, год обучения в начальной школе закончился, мама хотела отдать меня в математическую школу, но папа настоял на "немецкой", на углу Венцека и Садовой, он считал, что очень важно хорошо знать хотя бы один иностранный язык.
Папа как в воду глядел: немецкий мне в жизни очень пригодился. Например, первой "заграницей", в которую я попал, была Болгария, там я случайно встретился с немцами и понял, что все работает: я их понимаю, они - меня. Более того, после немецкого я довольно легко самостоятельно справился с английским. Конечно, немецкий я знаю куда лучше, но если бросить меня в англоязычную среду, не пропаду.
А по поводу своего развития: да, подтверждаю, не помню периодов, когда замечал бы, что оно останавливается или хотя бы замедляется. Нет, мне кажется, я, как говорил Александр Галич, еще расту. Я с детства развивался параллельно в разных направлениях, в школе одинаково легко осваивал все предметы…
- Ты медалист?
- Нет, у меня в аттестате есть пара-тройка "четверок". Я не ставил перед собой такой цели - непременно получить медаль, мне вполне было достаточно того, что учеба давалась мне без особого труда. При этом я был сильно увлечен спортом - баскетболом. Между прочим, именно поэтому никогда не курил.
- Когда ты написал свое первое стихотворение?
- В детском саду.
- Вспомнить его сможешь?
- Пара строчек из памяти выпала сейчас, но в общем как-то так:
"Лучше всех на свете бабушка моя…
Что-то там такое… Что-то там… семья.
Бабушку в обиду никому не дам,
Никакому зверю, никаким врагам".
- Милота! Бабушке понравилось?
- А что, возможны варианты? Но стихи - это полбеды: мне с детства очень нравилась музыка, более того, меня все время тянуло петь. И поэтому мой первый сценический опыт был очень ранним, я начал выступать еще в начальной школе.
- В хоре?
- Нет, сольно под баян. У нас в школе аккомпаниатор был не пианист, а баянист, тогда это была не редкость. Как-то обнаружилось, что у меня есть музыкальный слух, - ну, и понеслось.
- С какой песней ты дебютировал, помнишь?
- Черное море спросил я в Крыму:
"Черным назвали тебя почему?
Если мне тайну откроешь свою,
Я тебе песню спою".
А море хохочет, признаться не хочет:
"Нет, не скажу, нет, не проси".
Признаться не хочет, шумит и хохочет:
"Яркое солнце спроси".
Солнце о море спросил я в Крыму:
"Черным назвали его почему?"
Солнце за тучку ушло, как назло,
Тайну с собой унесло.
А море хохочет, признаться не хочет:
"Нет, не скажу, нет, не проси" и так далее…
- Надо же, какие фундаментальные вопросы решает песня - между смехом, молчанием и истиной… А в музыкальной школе ты учился?
- Всего месяц. Когда мне было 10 лет, меня отдали в музыкалку. А через месяц папа погиб… И из музыкалки меня забрали, у мамы не было возможности меня там оставить.
Зато в нашей 31-й школе была ритмика - танцы народов мира. Я очень любил этот предмет, танцевал с огромным удовольствием. А еще там было полно ребят, умевших играть на гитаре. Многие мои друзья умели, причем это была не "дворовая практика" - они учились в музыкальных школах, правда, на фортепиано, но академическое образование все равно давало о себе знать. Никаких "крокодилов" и "больших звезд", все по науке. Я их просил меня подучить. Они, конечно, не отказывали. Дело у меня пошло не сразу, многие вещи давались нелегко (барре, например, как и большинству). Но мне очень нравилось играть, поэтому я упорствовал. В конце концов, стало получаться. Кстати, с этими ребятами - Володей, Глебом, Олегом - я дружу до сих пор.
А еще в какой-то момент у нас в школе образовался ВИА, и его участники попросили меня перевести текст песни с болгарского на русский. Проще говоря, придумать текст, который ложился бы на мелодию и характер композиции не хуже оригинала. И я, как-то не особо напрягаясь, в два счета его написал. Они исполнили, и получилось здорово, публике очень понравилось.
Примерно в то же время я обнаружил, что у меня приличные данные в области музыкальной памяти: с пары нот распознавал, где Рыбников, где Тухманов, где Гладков… Друзья даже тесты мне устраивали и удивлялись, насколько точно я на них отвечал. Знал, конечно, в основном отечественную киномузыку, "иностранщина" была тогда под строгим запретом, даже "Битлз" я услышал намного позже, уже после школы. В общем, получилось так, что мой музыкальный вкус был сформирован во многом советским кино - Дунаевским, Зацепиным, Рыбниковым. "Собака на сене", "Три мушкетера", "Дон Сезар де Базан" - от всех этих музыкальных фильмов я просто млел.
Чуть позже стал пристально вслушиваться в Островского, Фрадкина… А первой горячей любовью была музыка к фильму "Остров сокровищ" 1972-го года, где Сильвера играл Борис Андреев. Там потрясающая музыка Рыбникова, особенно главная тема - "Бедный мой Томми":
"Ах, бедный мой Томми, бедный мой Том,
О-эй,
Зачем ты покинул старый свой дом?
О-эй,
Под парусом черным ушли мы в набег,
Все семьдесят пять человек.
Прощай, Дженни,
Прощай, не грусти,
Меня, ты Дженни, не жди,
Меня, ты Дженни, не жди" - и так далее…
В общем, музыка меня увлекала всеми своими сторонами, но прежде всего песней. С тех пор как я начал играть на гитаре, я в школе начал буквально жить, много времени посвящал общению с ребятами-музыкантами. Тогда же написал свои первые две песни на стихи Исаковского. Самое забавное, что и сегодня, по прошествии многих лет, они у меня ни капли стыда не вызывают, в них все вполне достойно звучит. Видимо, все-таки "наслушанность" уже тогда какие-то плоды приносила: симпатичные гармонии получились, мелодии на ухо ложатся легко, настроение совпадает с текстом…
А потом наступила новая веха - медицинский институт. Учась в нем, я увлекся классикой. Тогда вышел фильм-спектакль "Женитьба Фигаро" с Мироновым и Ширвиндтом, и там была музыка Моцарта, от которой я просто голову потерял. Начал коллекционировать записи и пластинки Моцарта, потом почувствовал вкус к барокко, увлекся Гайдном, Генделем, Бахом. Бетховена всем сердцем полюбил. Что никак не мешало мне любить песню и развиваться в этой любви, в том числе и сочинять самостоятельно. Тем более что я тогда участвовал в КВНе - играл за институт.
Насчет меломании и винила маленькое отступление: у меня на данный момент есть восемь виниловых проигрывателей и более пяти тысяч пластинок. Слушаю я их практически всегда, для меня провести свободный вечер дома - это значит что-нибудь послушать. Это может быть что угодно - от того же Моцарта до Led Zeppelin или Queen, у меня очень широк спектр музыкальных пристрастий.
Параллельно с растущей и развивающейся меломанией крепла еще одна любовь - к баскетболу. Я играл в сборной нашего вуза, участвовал в соревнованиях, в том числе и всесоюзного масштаба.
Потом судьба мне подкинула один из своих лучших сюрпризов: я дружил с ребятами из Авиационного института, поэтому вместе с ними поехал в стройотряд, где познакомился с Сашей Симоновым, мощнейшим музыкантом, мультиинструменталистом, человеком колоссальной музыкальной эрудиции, виртуозом, потрясающе игравшим джаз. У него была "мелодика" - небольшой духовой инструмент с клавишами, что-то вроде портативного пианино на две октавы с трубкой для дыхания. И он на ней выделывал какие-то немыслимые вещи, мог сыграть абсолютно все что угодно. Говорил: "Играй любую гармонию, я подыграю". Слух у него был просто невероятный.
Мы с Сашей крепко подружились. Как раз когда мы вернулись из стройотряда, вышел мюзикл (тогда чаще говорили "рок-опера") "Звезда и смерть Хоакина Мурьеты", он произвел на меня такое сильное впечатление, что я решил попробовать написать мюзикл сам и предложил Саше стать моим соавтором. И мы как-то очень легко, можно сказать, шутя, все придумали и записали результат на бобины: просто взяли и сыграли все вживую - он на пианино, я на гитаре. Назвали "Провинция".
Сыграли, спели, записали - и вскоре я уехал на три года по распределению в Алексеевку, врачом. Не в ту Алексеевку, которая практически в черте города, а в ту, которая в Нефтегорском районе, километров двести с лишним от Самары. Три года проработал, а вернувшись, с изумлением узнал, что наша "Провинция" широко разошлась по городу на бобинах и кассетах, что ее активно слушают и некоторые вещи оттуда даже поют. Сказать, что это было приятно, - ничего не сказать, это было не просто приятно, это по-настоящему окрыляло.
Кстати, прежде чем я уехал в Алексеевку со мной произошла еще одна важнейшая штука: я попал на Грушинский фестиваль. Случилось так, что, учась на последнем курсе, еще перед интернатурой, я подрабатывал в больнице Калинина, носящей теперь имя Середавина, который тогда как раз ею руководил. А в этой больнице был очень интересный состав комсомольского актива, с которым я сблизился на почве КВН. И вот иду я как-то раз с дежурства, смотрю - стоит автобус "Комсомольской правды", а в нем - ребята из актива. Спрашиваю: "Вы куда?" - отвечают: "На Грушинский". Я им: "А это что такое?" - они мне: "Поехали с нами - узнаешь".
Я тогда к бардовской песне относился скептически: мелодии и гармонии мне казались примитивными, а в тексты я особо не вслушивался. Очень поверхностно я эту культуру знал. Да и ничего у меня с собой, кроме белого халата, не было. Но авантюрность натуры взяла свое, и я поехал с ними. Это был 1985 год, фестиваль был практически полуподпольный, официально еще не разрешенный. Первый Грушинский после долгого перерыва. Я туда попал и просто влюбился в него: в свободу, в чистоту мысли, в бардовскую песню, которая оказалась очень разной и по большей части не то чтобы не примитивной, а наоборот, очень точной в плане совпадения формы и содержания.
Я, кстати, там впервые увидел Митяева - совсем молодого, в модной такой куртке… Но главное - там были Никитины, был Берковский, в общем, было много тех, кто играл и пел по-настоящему интересные, изысканные песни, умел виртуозно играть на гитаре и каждую композицию мог превратить в целый великолепный музыкально-драматический спектакль.
Живя уже в Алексеевке, я ежегодно ездил на Грушинский, причем не только слушать, но и петь. И в 1988 году совершенно неожиданно для себя вдруг стал одним из лауреатов.
Тут надо иметь в виду, что в то время, чтобы просто выступить на главной сцене фестиваля -"Гитаре", - надо было победить сперва на районном конкурсе, потом на "кустовом", потом на областном, потом во втором туре... И только после этого, спев на "Гитаре", можно было надеяться на получение звания лауреата. Я прошел все эти "инстанции", спел на "Гитаре", получил статус лауреата, и только тогда, когда меня стали с этим поздравлять, понял, что Грушинский тогда являл собой, по сути, что-то вроде бардовских Олимпийских игр. Оказалось, что лауреатов из Куйбышева очень немного, можно по пальцам пересчитать. В село к себе вернулся очень довольным, давал концерты в сельском ДК, тем более что к тому времени уже прилично освоил гитару.
- Из Алексеевки ты вернулся работать в город?
- Да, но практически сразу поехал в Москву учиться на врача ультразвуковой диагностики. Тогда эта тема была абсолютно не разработана у нас в стране, да и в мире только-только начинала свой путь, и так получилось, что меня она очень увлекла, тем более что в Москве, где были специалисты со всех концов Союза, оказались в том числе рижане, и один из них мне рассказал, что в ГДР вот-вот начнется научная конференция по УЗИ, и мне очень захотелось туда попасть.
Тут пригодилось все - и мое знание немецкого, и любовь к баскетболу: через друзей-баскетболистов и спорткомитет получил визу и оказался на этой конференции единственным специалистом из СССР. Помню, со мной все хотели познакомиться: мол, вот, единственный русский на всю конференцию.
Поездка оказалась очень полезной, благодаря ей я познакомился с серьезными профессионалами в этой области, в частности, с одним видным специалистом, профессором-немцем. К нему несколько раз потом ездил учиться и стал в результате одним из первых практикующих врачей ультразвуковой диагностики города.
В то же время я еще глубже ушел в бардовскую песню, начал ездить по стране с концертами, где только ни побывал - от Читы и Челябинска до Москвы, Питера, Киева. Несколько лет я очень плотно занимался бардовской эстетикой, и чем глубже я в нее погружался, тем лучше чувствовал, понимал, что в ней таится потенциал практически безграничной свободы: можешь сочинять в любом гармоническом и мелодическом ладу, мешать академическую классику с джазом, динамику песни с динамикой драматургии, любовную лирику чередовать с философской и гражданской, сочетать юмор и трагедию… Я и теперь считаю, что бардовская песня - это самый безграничный песенный жанр, более того, свобода - ее главная и самая ценная черта.
- Был ли в твоей жизни какой-то период охлаждения к бардовской песне?
- Охлаждения как такового не было, была пауза: в конце прошлого тысячелетия я был вынужден приостановить концертную деятельность в связи с работой над созданием собственного медицинского бизнеса. Это был очень напряженный период моей жизни, сосредотачиваться на творчестве не очень-то получалось. Но потом все вернулось, причем в куда более широком диапазоне: от собственно бардовской песни я постепенно перешел к сочинению более масштабных вещей.
- А баскетбол тоже был поставлен на паузу?
- А вот баскетбол - наоборот: мои друзья, баскетболисты из "Строителя", которые стали ветеранами, обнаружили, что есть много соревнований для ветеранов спорта - чемпионаты мира и Европы и так далее. Они меня позвали в команду, и с ними я объездил стран 15, включая Уругвай, Америку, Финляндию, Германию, Хорватию, Грецию… Где мы только не играли!
Причем играли мы весьма достойно, всерьез: у нас есть и серебряные, и золотые медали. Пока здоровье позволяло, я всегда был с командой, ведь это не просто команда, мы все друзья, нас многое связывает. Кулагин, Усов, Кадушкин, Васякин - все они близкие мне люди, с которыми многое пережито. Особенно запомнился дебютный выезд - в Америку, это было в 1998 году. Играли в Портленде.
А в музыку я вернулся в начале века, как раз когда произошел раскол Грушинского фестиваля.
- Как ты отнесся к тому, что некогда единая, сплоченная бардовская семья вдруг так бескомпромиссно раскололась?
- Как к позору. Я такой жгучий стыд за эту ситуацию испытал тогда! Не верилось, что такое вообще может быть между людьми, годами и десятилетиями поддерживавшими друг друга, плывшими в одной лодке… Даже, помню, стихи тогда этому событию посвятил. Цитировать их не буду, они, так сказать, являют собой отражение сугубо внутренней рефлексии…
- Чью сторону принял ты сам в этом конфликте?
- А ничью. Я такой человек, мне ближе быть вне конфронтации, гасить конфликт, а не раздувать. И хотя я продолжал ездить на Мастрюковские озера, это не было принятием одной из сторон, не было вовлеченностью в конфликт, просто я в этом смысле как кот - привыкаю к месту. Тем более что я, опять-таки, привык быть на Грушинском со своими, а свои для меня там - это прежде всего челябинский лагерь, там мои закадычные друзья. Я нередко приезжал туда даже не для того, чтобы на "Гитаре" спеть для многотысячной аудитории, а для того, чтобы просто душой погреться в кругу своих.
В этом, кстати, мы очень похожи с моей женой Ириной: она тоже превыше всего ценит ощущение духовного единения, для нее тоже символ комфорта - это уверенность в тех, кто рядом.
- Вы давно вместе?
- Больше четверти века. Мне в жизни в принципе везло, но самое крупное везение - это, конечно, то, что судьба меня с Ирой свела. Я себя от нее почти не отделяю, потому, что у нас все общее - и песня, и бизнес, и жизненные интересы, и нравственные ценности. Так бывает крайне редко, знаю, мне в этом смысле удивительно повезло. И я умею это ценить, я всегда живу немного в состоянии чуда: она для меня и муза, и прекрасная дама в рыцарском смысле, и лучший друг… Никогда не принимал ее как должное, никогда не переставал удивляться проявлению щедрости судьбы, подарившей мне ее. И никогда не перестану.
- Как вы познакомились?
- На Грушинском. Несколько лет выступали каждый со своим дуэтом, у Иры был дуэт с Дашей Марченко, а у меня - с Максом Чикаловым. Мы даже на фестиваль в Америку ездили двумя дуэтами - мужским и женским. Потом Даша ушла рожать очередного сына, а Макс уехал в Америку. И мы на какой-то фестиваль приехали с Ирой, а там организаторы нас вместе поставили, говорят - дуэтом споете. Мы и спели. Это был почти экспромт, мы до того вместе не пели.
Позже поехали на фестиваль в Кисловодск. Богатый фестиваль был, Росатом проводил. Я выступал как автор, Ира как исполнитель, и мы вместе как дуэт. Я победил как автор, она как исполнитель, и как дуэт стали лучшими, забрали у них все ценные призы. Там хорошие призы были, видеокамера, еще какие-то вещи. С тех пор и стали дуэтом. Мы хорошо сочетаемся голосами, и слушать нас многие любят.
- При этом нельзя не заметить, что для лирического героя твоих песен любовь - чувство сложное, нередко сопряженное с сомнениями и даже с болью…
- А как же? Любовь - это жизнь, а жизнь без сложностей, без сомнений, без боли невозможна. Мне в моем творчестве очень важно быть честным, воспринимать мир во всей его полноте, непростоте, во всем его тотальном непокое… Мне не интересно идеализировать, приглаживать действительность. При этом я был и остаюсь оптимистом, неискоренимо верю в лучшее, в светлое начало человеческого духа, в то, что люди созданы на счастье друг другу. Только это счастье - штука непростая, противоречивая. И представления о счастье у каждого свои. Об этом у меня тоже песен немало.
- Я заметил, что во многих твоих песнях речь идет о судьбе, о предначертанности… Ты фаталист?
- В целом - да. Я верю в судьбу.
- Одни авторы пишут о том, что точно знают, о некоем уже прожитом и освоенном на эмпирическом уровне опыте, делятся им, а для других песня - инструмент познания, попытка заглянуть в неизведанное, расширить, так сказать, границы когнитивности. К какой категории ты бы себя отнес?
- Скорее, ко второй. Часто пишу о том, чего еще не переживал. С юности так было. Мне легко вообразить еще не испытанное чувство, еще не продуманную до конца мысль. Более того, нередко бывает так, что я начинаю писать вещь, не имея ни малейшего представления о том, к чему ее развитие приведет, что получится в итоге. Это прямо-таки и есть непосредственно процесс познания мира, бытия через творчество - когда мелодия рождает гармонию, слово рождает слово, образ трансформируется в образ, логика возникает не из заведомо продуманной схемы, а по мере продвижения вглубь хаоса, по мере его освоения, превращения в космос. И это безумно увлекательно.
Еще это влияет на "технологию" сочинения песен: мне обычно сначала приходит в голову мелодия, а с ней - два-три слова, буквально одна фраза. И эту фразу я всегда оставляю в тексте сочиняемой песни: чувствую, что это все неспроста, что эта мелодия появилась именно с этими словами вместе не случайно, что именно так этой песне суждено было родиться.
- Как по-твоему, автор - это генератор или ретранслятор?
- Ретранслятор. Проводник. Я чувствую, что, когда стихи или музыка приходят, то они именно приходят, не я их генерирую, а, если можно так выразиться, они - меня. И это - удивительное чувство, ни с чем не сравнимое. Когда это происходит, ощущаешь, как в тебе душа растет…
Но, конечно, любой алмаз требует огранки, и для того, чтобы перековать наитие в слово, приходится изрядно потрудиться. Как там у Маяковского: "Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды". Но такой труд - сам по себе в радость, когда ощущаешь, что в тебе бьется нечто истинное и нужно только очень постараться, чтобы оно выкристаллизовалось в идеально точные формулировки, мелодии, гармонии.
Я, кстати, придирчив к себе: пока хоть что-то царапает слух, пока хоть одно слово, хоть одна нота, хоть одна ступень гармонии диссонирует с изначальным ощущением вещи, я ее не отпускаю. Мне надо быть абсолютно уверенным в том, что сделано, иначе все усилия будут напрасны. Поэтому некоторые стихи и песни я дорабатываю очень подолгу, прежде чем вынести на публику. И практически все, что сочиняю, сначала показываю жене: у нее потрясающее чувство и слова, и гармонии в целом, она видит многое из того, что я как автор могу не заметить. Если она скажет, что все отлично, значит, так оно и есть, я ее чутью доверяю больше, чем себе. Вообще во всем, не только в песнях.
- А в том, что от бардовской песни ты в какой-то момент ушел в сферу театра, тоже есть ее заслуга?
- Безусловно. Хотя у меня так получилось, что я не то чтобы "ушел от бардовской песни в сферу театра", а, наоборот, привнес эстетику бардовской песни в театр, благодаря чему преобразилось и то, и другое - и традиционные представления о театральной музыке, и традиционные представления о бардовской песне.
Получилось так: я очень много раз бывал в США (кстати, привез очень много винила оттуда с гаражных распродаж), и в какой-то момент меня очень потянуло на Бродвей. Я там вживую побывал на всех своих любимых мюзиклах, включая Jesus Christ Super Star, Cats, Fantom of Opera, Chicago, и сказать, что они на меня произвели сильное впечатление, - значит очень поскромничать. Я был просто ошеломлен. И стал мечтать о том, чтобы что-то в этом духе сочинить самостоятельно, что-то крупномасштабное, то, что способно потрясти до глубины души. А тут и случай улыбнулся: в 2016 году ко мне обратились Леонид Острецов и Александр Немировский с просьбой придумать несколько музыкальных номеров для нового детского спектакля нашего оперного театра "Сказочный ларец", авторами которого они были.
Лучше для дебюта в этой области ничего и придумать было нельзя: все мы родом из детства, и вернуться туда хоть ненадолго - огромное счастье. Так я сочинил арии для Ивана, Марьюшки и других персонажей. Сначала как-то все это странно для меня было: я на ноты записывать не умею, академическую музыку сроду не писал, но ребята из оперного сказали, мол, на ноты мы все и сами переложим, ты твори давай! Ну, я и дал.
Эта сказка в нашем театре с тех пор так и идет под названием "Про Ивана-молодца и подарки из ларца".
Потом, с теми же авторами, появилась идея сделать мюзикл "Остров сокровищ". Вернее, Леонид и Александр уже написали либретто, часть музыки была готова, сочинил ее Кирилл Острецов. А мне они предложили написать дополнительные номера. В общем, сказано - сделано: я написал несколько арий для главных персонажей, а потом мы все вместе с прекрасным самарским аранжировщиком Элдаром Алимовым этот мюзикл собрали. Когда все было готово, в галерее "Новое пространство" устроили предпоказ, показали сокращенную версию, сделанную бардами. Публика была просто в восторге, поэтому то, что спектакль потом и в театре пошел "на ура", никого особо не удивило, хотя порадовало, конечно, всех.
Забавно то, что сейчас мюзиклов "Остров сокровищ", к которым я имею отношение, по факту два: один в аутентичной форме идет в музыкальном театре города Иваново, а другой - несколько переработаный - стартует этой весной в нашем Оперном театре. Для нашего Оперного мне пришлось досочинить довольно много музыки. Это было непросто, но стоило того: постановка получается невероятно зрелищной, и сам спектакль уже не совсем по Стивенсону, а где-то между "Островом сокровищ" и "Пиратами Карибского моря". Очень жду премьеры, что-то мне подсказывает, что это будет весьма причудливая штука.
- Мы с тобой все время говорим о песнях, о музыке, о стихах…
- Ну, о баскетболе еще слегка…
- А прозу ты никогда не пробовал писать?
- Нет, никогда. Прозу люблю только читать, писать - не мое.
- Кто твой любимый русский писатель?
- Чехов. Его могу читать всегда с упоением.
- Рассказы? Повести? Драматургию?
- Все. Но пьесы всегда впечатляли особенно. И это мы очень кстати сейчас на Чехова вырулили: я некоторое время назад начал работать над мюзиклом "Вишневый сад". Для меня в этой пьесе Чехова принципиально то, что это - комедия. Именно комедия, социальная сатира. Мне никогда не было близко трактовать ее как драму, нагружать каким-то искусственно привнесенным психологизмом, заламыванием рук…
Чехов русским языком написал: "комедия", - значит и нужно выделить в ней комическое, нелепое - в характерах, в сюжетных ходах, в мизансценах…
То, что режиссеры ХХ века стремились любую пьесу Чехова прочесть как драму, всегда вызывало у меня недоумение. Чехов людей любил, но иллюзий на их счет не строил. И я хочу показать публике то, что, как мне кажется, стремился показать сам Антон Павлович, - жесткую, бескомпромиссную сатирическую комедию, которая с хирургической точностью вскрывает нарывы на нравственности и дает возможность высмеять то, что действительно достойно осмеяния, - пустоту человеческих душ, обреченных на симуляцию чувств, склонность к вещанию пустопорожних высокопарных словес, за которыми нет ничего, кроме привычки к их произнесению.
Хочется бросить вызов фальши, лицемерию, равнодушию. Это очень непростая задача, я пока до конца еще не понимаю многих ее аспектов, руководствуюсь интуицией. Но мне кажется, что именно так и развивается душа - в движении от интуиции к осмыслению, от чувства - к логике. В общем, схема примерно та же, что и при сочинении песни.
- Что ж, от всего сердца желаю удачи в работе над Чеховым. Мне очень близко твое толкование его комедий. Надеюсь в обозримом будущем увидеть и услышать "Вишневый сад" живьем. А пока хочу спросить еще об одной недавней премьере - о мюзикле "Два благородных дона": в прошлом сезоне он наделал шума, попал в шорт-лист фестиваля мюзиклов, взял, так сказать, очень резвый старт. Что дальше?
- "Два благородных дона" - это, наверное, самый рисковый спектакль, в создании которого вместе с Острецовым и Немировским я участвовал. Причем участвовал на нескольких уровнях - и как организатор, и как автор музыки и текстов. Мы очень волновались, когда показывали его впервые: найти баланс между драмой и авантюрной комедией подчас бывает непросто, а тут еще и весомая музыкальная составляющая. Но режиссер постановки - Джемма Аветисян, главный режиссер Красноярского музыкального театра - очень классно собрала это все вместе, и получился хороший спектакль.
Обрадовала положительная реакция публики после премьеры, она все расставила на свои места. Уверен, что этот спектакль прижился и ему уготован долгий путь на сцене, чему я, конечно, искренне рад.
Постановка "Двух благородных донов" очень закалила меня как автора, заставила поверить в свои силы настолько, что я практически полностью погрузился в мир мюзикла, более того, замахнулся на такую почти исчезнувшую в современном мире эстетику, как водевиль. Сейчас я одновременно веду работу над двумя водевилями.
А самое забавное - то, что в прошлом году мой первый в жизни мюзикл "Провинция" неожиданно нашел свое место в репертуаре молодежного театра "Мастерская". Конечно, он был очень сильно доработан и местами подвергся глобальному переосмыслению, но он уже с прошлого лета вовсю идет и вызывает очень приятный мне как автору отклик у аудитории, причем в основном у молодежи. Во многом это заслуга прекрасного режиссера Александра Мальцева, поставившего "Провинцию".
- Как тебе удается быть настолько результативным участником такого количества событий?
- Секрет прост - я чувствую людей. За мной давно закрепилась репутация человека, способного выступать в качестве "коммуникатора": я люблю организовывать, мне это легко дается, мне всегда нравилось общаться с людьми, и я давно научился их распознавать. Никогда не стану иметь дело с человеком, в котором вижу нарцисса, энергетического вампира, зазнайку, прохвоста… Именно потому, что я научился разбираться в людях, деловые контакты даются мне легко. Когда тебя окружают адекватные, работоспособные, коммуникабельные и жизнелюбивые люди, любое дело спорится.
И еще один очень важный момент: я люблю и умею учиться - у педагогов в школе и вузе, у друзей, у коллег, вообще у жизни. Я с интересом прислушиваюсь к критике, и нередко оказывается, что недаром, ведь автор - не безгрешный бог, он свои работы со стороны не видит, может какую-то вопиющую нелепость не заметить, увлечься главным и упустить какую-то досадную мелочь, а дьявол, как известно, кроется в мелочах…
Мне и самому нередко случается выступать в качестве критика как члену жюри Грушинского и других фестивалей бардовской песни. Стараюсь быть максимально деликатным, но при этом никогда не кривлю душой. Опять же, у меня есть определенные принципы, применяемые для таких форм общения: я всегда стараюсь сначала найти что-то, за что человека можно похвалить, а уж потом от похвалы перехожу к конструктивной критике. Этот метод всегда работает: важно дать человеку почувствовать его потенциал, тогда он легче справится с какими-то неудачными моментами и не утратит веру в себя, но при этом и в области самокритики сможет сделать определенные верные шаги.
- И напоследок пара очень коротких вопросов. Первый: как отличить добро от зла?
- Тяжелый вопрос. Очень многоплановый. Отвечу так: иногда никак не отличить, а иногда сразу понятно.
- И финальный: что для тебя интереснее, жизнь или смерть?
- Жизнь. Пока - жизнь. Потому что сейчас ее черед. Жизнь - это очень интересно. А потом, когда наступит следующий этап, тоже, надеюсь, будет интересно. Со старыми друзьями-знакомыми встретимся, Дом культуры там какой-нибудь возглавим…