Восьмое марта началось с запаха блинов.
Коля стоял на кухне в моём фартуке с подсолнухами и старательно переворачивал блин лопаткой. Блин, правда, уже подгорел, но сам факт, муж готовит завтрак, грел мне душу.
— Маринка, садись! — он широко улыбнулся и пододвинул мне тарелку. — С праздником, дорогая!
На столе стояла ваза с тремя тюльпанами — жёлтыми, чуть подвявшими, явно купленными вчера вечером на заправке. Но я улыбнулась. За семнадцать лет брака я научилась радоваться тому, что есть.
— Спасибо, Коленька.
— Подожди, это ещё не всё! — Коля хитро подмигнул и полез в карман спортивных штанов.
На стол легла пластиковая карточка в конвертике. Яркая, зелёная, с нарисованным отпечатком лапы. Я перевернула. «Четыре лапы. Подарочная карта. Номинал 3000 рублей».
Зоомагазин.
У нас нет домашних животных. Ни кошки, ни собаки, даже хомяка нет. У Коли аллергия на шерсть — так он говорил все семнадцать лет.
Я подняла глаза на мужа. Он по-прежнему улыбался, но как-то суетливо. Взгляд бегал.
— Коль… Это что?
— Подарочная карта! На три тысячи! Там много всего продаётся, не только для животных. Ну, всякие… штуки.
— Какие штуки, Коля?
— Ну, мама сказала, что там хорошие…
Он осёкся.
Вот оно. Ключевое слово. Мама сказала.
Галина Петровна. Моя свекровь. Женщина, которая за семнадцать лет ни разу не подарила мне ничего, кроме кухонных полотенец и советов, как правильно варить борщ.
Я положила карту на стол. Молча доела блин. Он горчил.
— Ты не рада? — тихо спросил Коля.
— Рада, — сказала я. — Очень. Просто думаю, что там купить.
В тот момент я ещё не знала, что это будет самый полезный подарок в моей жизни. Но до этого мне предстояло пережить месяц ада.
---
Звонок раздался в тот же вечер. Восьмого марта, в девять часов, когда я уже лежала на диване с книжкой и чашкой чая.
Коля взял трубку, и я услышала из динамика хорошо знакомый, чуть подвывающий голос:
— Коленька, сыночек! У меня беда! Батарею прорвало, всю кухню залило! Мастер сказал — неделю ждать, пока просохнет и трубы заменят. Мне же негде жить!
Коля побледнел. Посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах уже формируется этот вопрос.
— Марин, может, мама у нас поживёт? Неделю всего. Ну не в гостиницу же ей…
Галина Петровна живёт одна в двухкомнатной квартире на Кутузовском. Квартира хорошая, сталинка, с высокими потолками. Осталась от свёкра, Царствие ему Небесное.
— Неделю? — переспросила я.
— Неделю. Максимум. Пока трубы починят.
Ну а что я могла сказать? Это его мать. Пожилая женщина, шестьдесят восемь лет. Батарею прорвало. Март. Холодно ещё.
— Конечно, пусть приезжает, — сказала я.
Коля просиял. Схватил телефон.
— Мам, приезжай! Марина говорит — без проблем!
Из динамика донеслось торжествующее: «Я уже в такси, сынок!»
Уже. В. Такси.
Я закрыла книжку. Чай допить не успела.
Через сорок минут в дверь позвонили. На пороге стояла Галина Петровна — в норковой шубе, с двумя большими чемоданами и тремя пакетами из «Ашана».
Два чемодана. На неделю.
— Мариночка, здравствуй! — она чмокнула воздух рядом с моей щекой. — Ой, что-то ты бледная. Болеешь? Или просто не следишь за собой?
Коля уже тащил чемоданы в нашу спальню. Нашу. С. Колей. Спальню.
— Мам, мы тебе тут постелим, — суетился он. — А мы с Маринкой на диване в гостиной.
Я открыла рот и закрыла. На неделю. Переживу.
Если бы я знала.
---
Первый звоночек прозвенел на следующее утро.
Я проснулась в шесть, как обычно. Встала с дивана — спина уже ныла, диван у нас старый, пружины торчат. Пошла на кухню. И замерла в дверях.
Мою кухню было не узнать.
Баночки со специями, которые я годами расставляла по алфавиту на полочке — перемешаны и сдвинуты к стене.Мой любимый заварочный чайник. голубой, с незабудками. стоял на подоконнике, а на его месте красовался пузатый коричневый чайник Галины Петровны, привезённый в одном из чемоданов.
На столе лежала записка: «Коленьке на завтрак — каша овсяная на воде, без сахара. У него гастрит. Ты же знаешь?»
Не знаю. За семнадцать лет Коля ни разу не жаловался на желудок. Он ест мою стряпню и просит добавки.
Я убрала записку в мусорное ведро. Переставила чайник. Сварила кофе.
Из спальни выплыла свекровь в махровом халате. Моём махровом халате.
— Мариночка, доброе утро. Я тут немного порядок навела, а то у тебя специи не по уму стояли. Базилик рядом с корицей — это же смешно!
Я сжала кружку.
— Галина Петровна, это мой порядок. Мне так удобно.
— Ну какой же это порядок, деточка! — она всплеснула руками. — Я сорок лет хозяйство веду, я знаю, как надо.
Деточка. Мне сорок три года. Я заместитель главного бухгалтера в строительной фирме. Я веду бюджет в полмиллиарда рублей. Но для Галины Петровны я — деточка, которая не умеет расставлять специи.
Первые три дня я терпела.
На четвёртый она перевесила мои шторы.
— Эти жёлтенькие весёленькие, но пыль собирают. Я повесила свои, с рюшками. Коленька всегда любил рюшки.
Коля в это время сидел в гостиной и смотрел в телефон. Я подошла к нему.
— Коль, когда трубы починят?
— Мам, когда там мастер придёт? — крикнул он.
— Ой, сынок, я звонила, говорят — задержка! Запчастей нет! Ещё недельку, может, полторы!
Недельку. Может, полторы. Я стиснула зубы.
---
К концу второй недели я начала сходить с ума.
Галина Петровна вставала в пять утра и начинала греметь посудой. Мыла кастрюли, которые я вымыла с вечера. Перемывала. Со вздохами.
— Я ничего не говорю, Мариночка. Просто на донышке остался жир. Самую капельку. Я не в претензии.
Она варила Коле отдельную еду. Отдельную! Мой муж, который семнадцать лет ел мои котлеты и облизывал тарелку, теперь сидел над миской пресной овсянки и виновато косился в мою сторону.
— Мам, я вообще-то Маринину еду люблю…
— Коленька, я же о твоём здоровье забочусь! Разве мать плохого посоветует?
Она приглашала подруг. Каждый вечер.Три-четыре женщины заваливались к нам в квартиру, рассаживались в гостиной, на моём диване с больными пружинами, и пили чай с тортом, который Галина Петровна покупала за мои деньги. Из моего холодильника.
Я приходила с работы уставшая, а в прихожей — четыре пары чужих тапок. Из гостиной — хохот и звон чашек. И голос свекрови:
— А невестка-то моя, девочки, готовить не умеет. Сосиски варит. Сосиски! Разве это еда для мужчины?
Я стояла в коридоре, сжимая сумку. Сосиски. Я в прошлое воскресенье три часа лепила пельмени. Сто двадцать штук. Галина Петровна съела пять и сказала: «Тесто толстовато, деточка. Моя мама такое бы на помойку выбросила.»
На третьей неделе я заметила, что из ванной пропали мои кремы. Все. Дневной, ночной, для рук, для век. Вместо них стояла батарея баночек Галины Петровны с надписями типа «Бархатная кожа 60+».
— Я твои убрала в шкафчик, — объяснила свекровь. — Они же тебе всё равно не помогают. Морщины-то вон какие.
Мне сорок три. Я нормально выгляжу для своих лет. Мне так говорят коллеги, подруги, и даже Коля иногда — когда мамы рядом нет.
Я пошла к мужу.
— Коля. Третья неделя. Трубы давно должны были починить.
— Я спрошу у мамы…
— Нет, Коля. Ты позвонишь в управляющую компанию и узнаешь сам.
Он позвонил. Странное дело: в управляющей компании сказали, что никаких аварий по адресу Галины Петровны не зарегистрировано. Никаких прорывов. Никаких заявок на ремонт.
— Может, она сама мастера вызывала, — пробормотал Коля. — Частного.
— Может, — сказала я.
Но внутри у меня что-то щёлкнуло. Как замок. Только пока я не понимала, что именно.
---
Двадцать девятое марта. Пятница. Я отпросилась с работы пораньше — голова раскалывалась от бессонницы, от скрипучего дивана, от запаха валерианки, которой Галина Петровна поливала свою подушку в моей спальне.
Подъехала к дому. Увидела у подъезда «Газель» с открытым кузовом.
Два грузчика в синих комбинезонах тащили к лифту что-то огромное, завёрнутое в плёнку. Я присмотрелась. Обивка. Коричневая, продавленная, с масляным пятном на подлокотнике.
Я узнала бы этот диван из тысячи.
Он стоял в квартире свекрови двадцать пять лет. Коля на нём вырос. На правом подлокотнике — след от сигареты свёкра. На левом — вытертая проплешина, где Галина Петровна каждый вечер сидела и смотрела «Пусть говорят».
Этот диван ехал ко мне в квартиру.
Я перехватила грузчика за рукав:
— Мужчина, а куда вы это несёте?
— Квартира сорок семь. Женщина заказала, Галина Петровна. Сказала — к детям переезжает.
К детям. Переезжает.
Я медленно поднялась по лестнице. Лифт был занят — грузчики везли диван. Четыре этажа пешком. С каждой ступенькой мне становилось всё яснее.
Открыла дверь своим ключом. В прихожей — картонные коробки. Много. Подписаны аккуратным почерком свекрови: «Посуда», «Бельё», «Фотоальбомы», «Коленькины детские вещи».
Из кухни пахло пирогами. Галина Петровна стояла у плиты в моём фартуке с подсолнухами и напевала «Ой, цветёт калина».
— А, Мариночка, ты рано! — она даже не обернулась. — Я пироги пеку. С капустой, как Коленька любит. Располагайся, поможешь потом коробки разобрать.
— Какие коробки, Галина Петровна?
— Ну, мои вещи! Грузчики привезли. Я же теперь у вас живу, деточка. Насовсем.
У меня зашумело в ушах.
— В каком смысле — насовсем?
Она наконец-то повернулась. Вытерла руки о фартук. Мой фартук.
— Ну, квартиру-то я сдала. Квартирантам. Молодая пара, очень приличные. Договор на год подписали. Так что мне теперь некуда. — Она улыбнулась. — Но ты не переживай, я помогать буду! По хозяйству, с готовкой. Тебе же тяжело одной-то…
— Коля знает?
— Конечно! Я ему ещё до восьмого марта сказала. Говорит — мамочка, живи сколько хочешь.
До восьмого марта.
Я села на табуретку. Медленно выдохнула.
Подарочная карта в зоомагазин. Два чемодана «на неделю». Никакого прорыва батареи. Управляющая компания ничего не знает.
Это был план. С самого начала. Галина Петровна всё спланировала. А Коля знал. И молчал. И дарил мне подарочные карты в зоомагазин — видимо, чтобы подсластить пилюлю.
Или потому что мама сказала: «Подари ей что-нибудь попроще, не надо тратиться, деньги пригодятся».
— Галина Петровна, — я встала. Голос мой был спокойный. Такой спокойный, что свекровь перестала напевать. — Вы подписали договор аренды на год?
— Да. А что?
— Ничего. Пироги не забудьте вытащить. Подгорят.
Я вышла из кухни. Закрылась в ванной — единственном месте, где ещё можно было побыть одной. Достала телефон.
Сначала позвонила Коле.
— Привет, Марин, я ещё на работе…
— Коля. Ты знал, что мама сдала квартиру?
Пауза. Долгая. Я слышала, как он сглотнул.
— Ну… она говорила, что думает об этом…
— Думает? К нам привезли её диван. Тот самый, коричневый. И двенадцать коробок. Она говорит — ты в курсе.
— Марин, ну а что я мог сделать? Это же мама!
— Приезжай домой. Сейчас.
— Я не могу, у меня встреча…
— Коля. Приезжай. Домой. Через час.
Я положила трубку. Потом набрала другой номер. Мастер по замкам. Вызов — срочный. Через сорок минут.
---
Когда я вышла из ванной, руки уже не дрожали.
Я прошла в прихожую, достала из-под раковки рулон больших мусорных пакетов — чёрных, плотных, на сто двадцать литров. Купила на прошлой неделе, не использовала ещё ни одного.
Зашла в спальню — бывшую мою спальню, где на моей кровати лежал махровый халат свекрови и стоял её коричневый чайник на тумбочке.
Начала складывать.
Халат — в пакет. Чайник — в пакет, обёрнутый полотенцем. Баночки «Бархатная кожа 60+» — в пакет. Тапочки с помпонами — в пакет.Шторы с рюшками, сдёрнула с карниза, в пакет.
Галина Петровна появилась в дверях.
— Ты что делаешь?!
— Собираю ваши вещи, Галина Петровна.
— Какие вещи?! Я тут живу!
— Нет. Вы тут гостили. Гости — уезжают.
— Мне некуда ехать! Квартира сдана!
— Это не моя проблема.
Я сказала это так спокойно, что сама себе удивилась. Руки работали чётко. Кофта — в пакет. Юбка — в пакет. Книжка «Домоводство для умных женщин» — в пакет.
— Я Коленьке позвоню!
— Звоните.
Она схватила телефон. Я слышала, как она кричит в трубку: «Сынок! Она меня выгоняет! Твоя жена! С вещами!»
Я продолжала складывать. Коробки, которые грузчики занесли, я даже не распаковывала — просто выставляла в коридор.
Позвонили в дверь. Мастер по замкам. Молодой парень в кепке. Оценил дверь, назвал цену.
— Ставьте, — сказала я.
— Ты не имеешь права! — Галина Петровна стояла в коридоре, красная, с телефоном в руке. — Это квартира моего сына!
— Квартира оформлена на меня, Галина Петровна. Я покупала её до брака. Документы в шкафу, можете проверить.
Она замолчала. Потому что знала — это правда. Эту двушку в спальном районе я купила на деньги, скопленные за десять лет работы в бухгалтерии. Ещё до свадьбы. Коля переехал ко мне.
Мастер снял старый замок. Начал ставить новый. Металлический цилиндр аккуратно входил в гнездо, и этот звук, тихое механическое клацанье, был самым приятным звуком за весь этот месяц.
Галина Петровна села на табуретку в коридоре и заплакала. Громко, навзрыд, с подвываниями.Я чувствовала, половина слёз настоящие, половина, для эффекта. За двадцать лет знакомства я научилась различать.
Приехал Коля. Влетел в квартиру. Увидел мастера, пакеты, плачущую мать.
— Марина, ты с ума сошла?!
— Нет. Я впервые за месяц в здравом уме. Садись, Коля.
Он не сел. Стоял в коридоре, переводя взгляд с меня на мать и обратно.
— Марина, это моя мать! Она не может жить на улице!
— У неё есть квартира. На Кутузовском. Двухкомнатная. Сталинка.
— Но она сдала её!
— Придётся расторгнуть договор. Мне показать закон, по которому арендодатель может расторгнуть договор с уведомлением? Я бухгалтер, Коля. Я знаю законы.
Коля сжал кулаки. Я видела, как он мечется. Мама плачет. Жена спокойна, как танк. Мастер ставит замок и делает вид, что его тут нет.
—Если мама уйдёт, я тоже уйду, тихо сказал Коля.
Вот он. Момент истины.
Я посмотрела ему в глаза. Семнадцать лет. Семнадцать лет я варила борщи, стирала его носки, терпела его храп и его маму. Семнадцать лет я была хорошей женой.
— Хорошо, — сказала я. — Дверь открыта. Пока.
Коля побледнел. Он не ожидал. Он думал — я испугаюсь, заплачу, начну уговаривать.
Но не сегодня.
Он посмотрел на мать. Галина Петровна мгновенно перестала плакать и смотрела на сына выжидающе. В её глазах я увидела торжество — тщательно скрываемое, но торжество. Она была уверена: сынок выберет маму.
— Мам, — сказал Коля. — Зачем ты квартиру сдала?
— Для денег, сынок! Для нас же! Пятьдесят тысяч в месяц — разве плохо?
— Ты мне говорила — трубу прорвало.
— Ну… немножко приукрасила. Но ведь мне одной плохо! Я старая! Мне нужна помощь!
Коля посмотрел на меня. Потом на пакеты с вещами. Потом на мастера, который уже вставлял новый ключ в блестящий замок.
И я увидела, как что-то изменилось в его лице. Как будто пелена упала. Как будто он увидел то, что я видела двадцать лет.
— Мам, — сказал он. — Ты соврала.
— Я не соврала! Я…
— Ты соврала. Нет никакой трубы. Ты это специально спланировала. И карту эту в зоомагазин ты мне подсунула Маринке подарить, потому что тебе жалко было на нормальный подарок.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Открыла опять.
— Коленька…
— Мам, поехали. Я отвезу тебя домой. Позвоним квартирантам, объяснишь ситуацию.
Я выдохнула. Впервые за месяц — полной грудью.
---
Они уехали в десять вечера. Коля нёс пакеты и коробки к машине, Галина Петровна шла сзади и молчала. Впервые за месяц — молчала.
Коричневый диван так и остался стоять в коридоре — грузчики уже ушли, а новые были только на завтра. Я обошла его, как памятник чужой наглости, и закрыла за ними дверь. Новую. С новым замком.
Щелчок. Тишина.
Я стояла одна в пустой квартире и слушала, как тикают часы на кухне. Свои часы. На своей кухне.
Переставила специи обратно. По алфавиту. Достала свой заварочный чайник — голубой, с незабудками. Заварила ромашковый чай. Повесила обратно свои жёлтые шторы.
Коля вернулся в полночь. Позвонил в домофон — ключей от нового замка у него не было.
Я открыла. Он стоял на пороге, уставший, с красными глазами.
— Отвёз. Квартиранты согласились съехать. Мама заплатила неустойку. Тридцать тысяч.
— Вот и хорошо.
— Марин… Прости. Я дурак.
— Не дурак. Маменькин сынок. Что ещё хуже.
Он вздрогнул. Но не обиделся. Сел на табуретку. Я поставила перед ним чашку чая.
— Она мне звонила всю дорогу, — сказал он. — Плакала. Говорила, что ты меня настроила. Что ты плохая жена. Что я предатель.
— А ты?
— А я выключил телефон.
Мы молча пили чай. Часы тикали. За окном шумел ветер — март заканчивался, но весной ещё не пахло.
— Замок красивый, — сказал Коля, кивнув на дверь.
— Спасибо. Три тысячи.
— Я верну.
— Не надо. Ты мне уже подарил три тысячи. На карте в зоомагазин.
Он покраснел. До ушей.
— Марин, я правда не знаю, зачем мама это предложила…
— Я знаю, — сказала я. — Она считала, что мне больше и не положено. Подарочная карта в зоомагазин — для невестки в самый раз. Чтоб место знала.
Коля опустил голову.
— Больше такого не будет, — сказал он тихо.
Я не ответила. Потому что слышала это раньше.Но в этот раз, может быть, впервые за семнадцать лет, я ему почти поверила.
---
В субботу, второго апреля, я достала из ящика подарочную карту. Повертела в руках. Зелёная, с отпечатком лапы.
— Ты куда? — спросил Коля.
— В зоомагазин. У меня там три тысячи не потрачены.
Он напрягся:
— Марин, у меня же аллергия…
— У тебя нет аллергии, Коля. У тебя мама была против животных. А мамы тут больше нет.
Он открыл рот. Подумал. И вдруг улыбнулся. По-настоящему, как в молодости.
— Возьми кошку, — сказал он. — Рыжую.
Я вернулась через два часа. На руках у меня спал рыжий котёнок — маленький, ушастый, с белым пятнышком на носу. В приюте при зоомагазине его звали Кузьмич, но я решила оставить. Подходит.
Коля взял его на руки. Кузьмич мяукнул, потянулся и вцепился лапой в Колину рубашку.
— Он меня выбрал, — сказал Коля.
— Это он ещё не знает, что ты мне карту в зоомагазин на Восьмое марта подарил.
Коля засмеялся. Я тоже.
Кузьмич зевнул и заснул у него на руках.
Знаете, что я поняла за этот безумный март?
Терпение — хорошее качество. Но только тогда, когда оно ваше решение, а не чужая привычка вытирать об вас ноги. Можно любить свекровь. Можно уважать мужа. Но нельзя позволять кому-то сдвигать ваши специи, вешать свои шторы и решать за вас, где вам жить и что вы заслуживаете на праздник.
А карта в зоомагазин оказалась лучшим подарком в моей жизни. Потому что Кузьмич — единственное существо в нашей квартире, которое мурчит, когда я прихожу с работы, и никогда не говорит, что мои пельмени толстоваты.
Если ваша свекровь приезжает «на недельку» с двумя чемоданами — пересчитайте чемоданы. И сразу меняйте замки.