✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Притча о стеклодуве и тишине, которая звучит
Знаешь, бывают такие истории, которые не рассказывают громко. Их не услышишь в шумном трактире или на городской площади, где зазывалы перекрикивают друг друга, расхваливая свой товар. Эти истории рождаются там, где время течёт иначе, где его течение можно разглядеть - например, в медленном остывании стеклянной капли на конце железной трубки. Они приходят к нам не в словах, а в ощущениях: в том, как хрустит под ногами первый ледок на осенней луже, как пахнет мокрой корой в лесу после дождя или как солнечный зайчик, пробившись сквозь пыльное окно, ложится на твою ладонь тёплым круглым пятном. И если ты готов сейчас на миг прикрыть глаза и прислушаться не к внешнему шуму, а к тому, что всегда звучит внутри тебя, пусть даже совсем тихо, - я расскажу тебе одну такую историю. Историю о человеке, который умел делать слёзы времени, и о том, как он нашёл то, что не искал.
Представь себе горы. Нет, не те величественные исполины, что царапают своими снежными шапками небо и о которых слагают поэмы. Представь себе горы пологие, поросшие лесом, как старой, добротной, чуть вытертой шубой. Они дышали ровно и глубоко. Между ними, в широкой долине, где утром туман залеживался до самого полудня, притулился городок. У него даже названия не было, по крайней мере, никто его не помнил. На картах он значился просто как Торжок, но для местных он всегда был просто «Город», с большой буквы, потому что другого-то и не было. Жили в нём мастера. Кто кожи дубил так, что они становились мягче лепестка, кто точил из дерева ложки с такими узорами, что, заглядевшись, можно было забыть про еду, кто ковал подковы, приносившие, по слухам, удачу не хуже найденного цветка папоротника.
Но был среди них один человек, которого все считали чудаком. Звали его Лука. И был он стеклодувом. Да не простым, а таким, про которого говорили: «Слышит стекло». Дело своё Лука знал, и лавка его всегда была полна посуды: пузатые кувшины с узкими горлышками, чтобы вино не выдыхалось; тонкие, как льдинка, стаканы; молочные штофы с росписью. Торговля шла бойко, товар его охотно брали купцы и сбывали в дальних городах. Но была у Луки одна странность. Как-то раз, году эдак в десятом после большой засухи, которую все запомнили надолго, он заперся в своей мастерской и неделю не выходил. Соседи, конечно, забеспокоились, стучали в дубовую дверь, крепкую, с медной ручкой, отполированной до блеска тысячами прикосновений. Лука отзывался глухо: «Жив, жив. Работаю». А когда вышел, то принёс на свет божий не кувшин и не стакан. Он принёс диковину.
На грубой деревянной подставке, выструганной им самим, покоилась стеклянная вещица, похожая на большую, размером с кулак, прозрачную каплю, застывшую в падении. Но внутри этой капли, в самой её глубине, было не пусто. Там, повинуясь неведомой силе, плавали, кружились и переливались крошечные серебристые искры. Они не были похожи ни на пыль, ни на пузырьки воздуха. Они были живыми. Казалось, они танцуют свой собственный, неспешный танец, то собираясь в светящийся рой, то разлетаясь в стороны, как стайка испуганной рыбёшки. И когда смотришь на них, внутри самого смотрящего разливалось странное, забытое чувство.
- Это что ж за штуковина, Лука? - спросил его старый кузнец Агафон, пришедший заказать новую кружку (старую он прожёг калёным углём, замечтавшись о чём-то своём). - Для чего? Для питья али для красы?
Лука посмотрел на своё творение долгим, усталым взглядом человека, который только что вернулся из очень далёкого путешествия.
- Это не для питья и не для красы, Агафон, - ответил он тихо. - Это… слеза времени.
Агафон крякнул, почесал заросшую седой щетиной щеку, от которой пахло дымом и железом. Слово было мудрёное, не для кузнечного ума. Но в глубине души он что-то понял. Потому что, глядя на танцующие искры, он вдруг ясно вспомнил, как много-много лет назад, ещё мальцом, бежал босиком по утренней росе к реке, и солнце только-только вставало, и мир был таким огромным и обещающим, что дух захватывало. И от этого воспоминания защемило сердце, но не больно, а сладко, как будто он снова к чему-то готовился.
- Чудно, - только и сказал кузнец. - Продай.
- Не продаётся, - покачал головой Лука и унёс свою «слезу» в дальнюю комнату, где жил один.
Слух о диковинке, конечно, разнёсся по Городу. Находились скептики, которые ворчали: «Блажь. Стекло как стекло. Пустое баловство». Но те, кому Лука решался показать своё творение (а показывал он его очень редко и не всем), уходили от него какими-то другими. Задумчивыми. Будто напившись из неведомого родника.
С тех пор Лука стал делать не только посуду. В свободное время он пытался повторить свой успех. Он сидел у печи, глядя, как плавится шихта, как огонь лижет огнеупорную глину, и ждал. Ждал того самого состояния, когда время вокруг него останавливается, а стекло становится не просто материалом, а жидким светом, застывшей музыкой. Иногда ему казалось, что он слышит, как поют атомы песка, превращаясь в тягучую массу. Он брал трубку, набирал раскалённую каплю и начинал творить. Но всё было не то. Получались красивые, даже очень красивые вазы и фигурки, но жизни в них не было. Они были мёртвыми. Искры внутри не загорались.
Шли годы. Лука старел, седина тронула его виски и рыжую бороду. Лавка его по-прежнему работала, посуда кормила. Но сам он всё больше времени проводил в задумчивости, глядя на единственную свою «слезу времени», стоявшую на полке в углу. Искры внутри всё так же танцевали свой вечный танец. А он всё ждал и ждал, когда же снова сможет поймать то неуловимое состояние.
И вот тут-то в нашей истории и появляется тот самый изгиб, тот самый поворот, ради которого я всё это и затеял. Потому что настоящее чудо никогда не происходит так, как мы его ждём. Оно приходит в тот момент, когда мы перестаём ждать и просто живём.
Случилось это поздней осенью. Осень в тот год выдалась на редкость затяжная и тоскливая. Дожди лили не переставая, небо было затянуто низкими, свинцовыми тучами, которые, казалось, вот-вот раздавят Город своей тяжестью. Ветер срывал с деревьев последние, побуревшие листья и швырял их в лужи, где они плавали, как маленькие, никому не нужные лодочки. Воздух был сырой и холодный, пробирающий до костей, даже если сидеть у жарко натопленной печи.
Лука как раз сидел у своей печи. Дрова в ней потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены, заставленные полками с посудой. За окном хлестал дождь, и капли барабанили по стеклу, как нетерпеливые пальцы. На душе у Луки было так же серо и тоскливо, как и на улице. Он смотрел на огонь и думал о том, как быстротечна жизнь. Вспоминал молодость, жену, Марфу, которая умерла лет десять назад, оставив его одного. Вспоминал, как они вместе мечтали, как она смеялась, как он делал для неё тонкие, как паутинка, бокалы, и она пила из них клюквенный морс, и ягоды казались рубинами. А теперь нет ни её, ни того смеха. Только мокрый ветер за окном да эта странная стеклянная капля на полке, в которой всё так же пляшут искры.
Вдруг среди шума дождя ему послышался другой звук. Тонкий, жалобный, прерывистый. Сначала он подумал, что это ветер воет в трубе. Но звук повторился и был слишком живым для ветра. Лука прислушался. Звук доносился с улицы, откуда-то из-под навеса крыльца. Он тяжело поднялся с лавки, разминая затекшие ноги, подошёл к двери и отворил её.
В лицо ему ударил холодный, мокрый ветер, занёс пригоршню дождевых брызг. Лука поежился и выглянул наружу. Серый свет угасающего дня едва освещал крыльцо. И в углу, под деревянной скамьёй, он увидел небольшой мокрый комок. Комок шевелился и издавал тот самый жалобный звук. Лука нагнулся, и его старые глаза, привыкшие к полумраку, разглядели щенка. Маленького, совсем ещё кроху, дрожащего всем телом, с мокрой, свалявшейся шерстью грязно-серого цвета. Щенок, увидев человека, попытался поджать хвост и забиться ещё глубже под скамью, но силы оставили его, и он только слабо тявкнул.
- Ну, здравствуй, горемыка, - тихо сказал Лука. - Откуда ж ты взялся такой? Занесло же тебя, бедолагу.
Он оглядел пустую улицу, по которой хлестал дождь, сгоняя мутные потоки воды. Никого. Видимо, щенок сам приплёлся, отбился от кого-то или просто бросили. Лука всегда удивлялся жестокости людей, способных вышвырнуть на улицу живое существо, беззащитное и доверчивое. Он вздохнул, поколебался мгновение, а потом решительно подхватил щенка вместе с мокрыми листьями, налипшими на шерсть, и занёс в дом.
Закрыв дверь, он опустил свою находку на деревянный пол возле печи. Щенок, попав в тепло, сначала замер, не веря своему счастью, а потом его мелкую дрожь сменила дрожь крупная, он весь затрясся, пытаясь согреться. Это был кобелёк, как определил Лука, с большими, не по размеру, лапами и такими же большими, тёмными, испуганными глазами. Глаза эти смотрели на Луку с такой отчаянной мольбой и надеждой, что у старого стеклодува защемило сердце.
- Ладно, ладно, - пробормотал он, суетливо направляясь к печи. - Сейчас мы тебя обогреем, сейчас, погоди.
Он налил в плошку тёплого молока и поставил перед щенком. Тот подполз на дрожащих лапах, сунул нос в молоко и стал жадно лакать, то и дело чихая и отфыркиваясь. Лука смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что уже много лет не испытывал такого простого, ясного чувства. Чувства, что кому-то здесь и сейчас нужна его помощь, его тепло.
Он нашёл старую, вытертую овчину, которую использовал как подстилку, когда работал допоздна, и постелил её в углу, подальше от сквозняков. Насытившийся щенок, согревшись, перестал дрожать, но всё ещё недоверчиво косился на своего спасителя. Лука осторожно взял его вместе с овчиной и перенёс на новое место. Щенок свернулся в клубок, сунул нос под хвост и мгновенно уснул, только изредка вздрагивая во сне.
Лука ещё долго сидел у печи, глядя на спящего найдёныша. Дождь за окном стих, ветер утих, и в наступившей тишине было слышно только ровное потрескивание дров и тонкий посвист спящего щенка. И в душе у Луки тоже наступила тишина. Та самая, которую он тщетно пытался поймать долгие годы, сидя у стеклоплавильной печи. Тишина, в которой рождается что-то настоящее.
Утром, едва рассвело, Лука был разбужен вознёй. Щенок, выспавшись и набравшись сил, исследовал его жилище. Он обнюхал всё: ножки стола, полки с посудой (до нижних, до которых смог дотянуться), мешок с углём, дверь. Увидев, что Лука открыл глаза, щенок замер на мгновение, а потом осторожно, виляя хвостом, подошёл к его лавке. Лука протянул руку, и щенок доверчиво лизнул её шершавым, тёплым языком.
- Вот и познакомились, - улыбнулся Лука впервые за много дней. - Надо же тебя как-то назвать. А?
Он посмотрел на его серую, мышиного цвета шерсть, на большие лапы и сказал:
- Будешь Серым. Серый.
Серый, будто поняв, что это теперь его имя, довольно тявкнул и снова принялся изучать мир, который для него только начинался в этом тёплом, пахнущем дымом и стеклом доме.
Так в жизни Луки появился новый обитатель. И с его появлением всё понемногу стало меняться. Не сразу, по капле, как вода точит камень. Сначала Лука просто привык, что он больше не один. Что утром его будит не только собственный кашель, но и влажный нос, тычущийся в ладонь. Что нужно не только себе сварить похлёбку, но и ему, Серому, налить молока или положить косточку. Он начал разговаривать со щенком. Сначала просто так: «Ну, что, Серый, пойдём дрова колоть?» или «Смотри, не балуй, посуду побьёшь». А потом, сам не замечая, стал рассказывать ему о том, о чём никому не рассказывал. О Марфе, о том, как они познакомились на ярмарке, о том, как он делал свою первую «слезу времени».
Серый был благодарным слушателем. Он сидел у ног хозяина, склонив голову набок, и внимательно смотрел на него своими умными карими глазами. Казалось, он понимал каждое слово. А когда Лука замолкал, погружаясь в невесёлые думы, Серый подходил, клал голову ему на колени и смотрел снизу вверх с такой преданностью и любовью, что комок в горле таял, и на душе становилось светлее.
Зима в тот год выдалась снежная, но не злая. Морозы стояли крепкие, но ясные. Солнце, выкатываясь из-за леса, рассыпало по сугробам миллиарды искр, от которых слепило глаза. Лука с Серым любили гулять. Лука одевался в свой старый, подбитый мехом тулуп и валенки, подшитые Агафоном, и они шли по хрустящему снегу за околицу, в поле, или в лес. Серый носился по сугробам, проваливаясь, выпрыгивая, вздымая облака снежной пыли. Он был счастлив. И глядя на него, Лука тоже чувствовал себя счастливым. Просто от того, что идёт морозный воздух, пахнет сосной и свежестью, а рядом носится это неуёмное, лохматое счастье.
Однажды во время такой прогулки Лука поскользнулся и упал. Упал неудачно, подвернув ногу. Острая боль пронзила колено, он не смог встать. Серый, игравший вдалеке, сразу же примчался на его зов. Он заметался вокруг, скуля и тревожно обнюхивая хозяина. Лука попытался опереться на руку, но нога отказывалась служить. До города было далеко, мороз крепчал, и его начала пробирать дрожь не столько от холода, сколько от страха. «Вот и пришёл мой час», - подумал он с тоской.
И тут Серый, перестав скулить, вдруг рванул в сторону города, утопая в глубоком снегу. Он бежал так быстро, как только могли нести его большие, неуклюжие ещё лапы. Лука смотрел ему вслед, пока тёмная точка не скрылась за деревьями, и остался один, прислонившись спиной к замёрзшему стволу. Время тянулось бесконечно. Боль в ноге то утихала, то вспыхивала с новой силой. Мороз пробирался под тулуп. Лука начал замерзать. Он уже попрощался мысленно с жизнью, вспомнил всё хорошее и плохое, и ему стало удивительно легко и спокойно.
И вдруг в этой ледяной тишине он услышал лай. Сначала далёкий, потом всё ближе и ближе. А потом сквозь поредевший лес он увидел несколько тёмных фигур. Это шли люди из города. А впереди них, то и дело оглядываясь и подбадривающе взлаивая, бежал Серый, весь в снегу, с высунутым от усталости языком, но с горящими от радости глазами.
Оказалось, Серый прибежал в город, ворвался в кузницу к Агафону, и своим отчаянным лаем и повизгиванием сумел объяснить, что случилась беда. Агафон понял не сразу, но когда пёс схватил его за полу тулупа и потащил к двери, кузнец смекнул, что дело неладно. Собрал мужиков, и они пошли по следу, который Серый проложил на обратном пути.
Луку отнесли домой, перевязали ногу. Оказалось, сильный вывих, но ничего непоправимого. Отлежался он. И всё это время Серый не отходил от его лавки, положив морду на лапы и не сводя с хозяина преданного взгляда. Только иногда он тихонько вздыхал, словно переживал за него больше, чем за самого себя.
С того дня Лука посмотрел на Серого совсем другими глазами. Это был уже не просто бездомный щенок, которого он пожалел. Это был друг, спаситель, часть его самого. Их связь стала чем-то большим, чем просто дружба человека и собаки. Это было молчаливое понимание, полное доверие и безусловная любовь. И в этой любви Лука начал замечать то, чего не замечал раньше. Он стал другим.
Он по-прежнему сидел у печи, но теперь рядом, положив тяжёлую голову ему на колено, всегда был Серый. И когда Лука брал в руки стеклодувную трубку, он делал это не с мучительным желанием поймать ускользающее вдохновение, а с тихой радостью, с чувством, что каждый миг жизни драгоценен сам по себе. Он дул стекло, а Серый следил за его руками, и в этом молчаливом наблюдении был свой, особый покой.
И вот тогда, спустя много лет, это случилось снова.
Был тихий весенний вечер. За окном звенела капель, сосульки на карнизе плакали длинными, прозрачными слезами, и в каждой из них играл закатный солнечный луч. В мастерской было тепло от остывающей печи. Лука сидел за своим верстаком и, не думая ни о чём особенном, просто перебирал кусочки цветного стекла, оставшиеся от прежних работ. Серый дремал у его ног, изредка пошевеливая во сне ухом.
Рука Луки наткнулась на небольшой комочек прозрачного, чистейшего стекла, который он отложил когда-то давно, посчитав браком. В нём был крошечный пузырёк воздуха, застывший навечно. Лука повертел его в пальцах, и солнечный луч, пробившись сквозь мутное оконце, зажёг внутри этого комочка крошечную радугу. И в эту секунду Лука снова услышал музыку. Ту самую, неслышную, которую когда-то слышал в плавящемся стекле. Но сейчас она звучала иначе. Она была не громкой и торжественной, а тихой, как колыбельная. Она шла отовсюду: от звона капели за окном, от ровного дыхания спящего Серого, от тепла, разливающегося в груди.
Он осторожно, боясь спугнуть это состояние, взял стеклодувную трубку. Движения его были медленными и уверенными. Он набрал немного расплавленного стекла, прозрачного, как слеза, и начал работать. Он не думал о форме, не старался повторить тот давний успех. Он просто позволял стеклу течь, подчиняясь своему дыханию и тому невидимому ритму, который звучал у него внутри. Серый проснулся, поднял голову и внимательно смотрел на хозяина, не шевелясь, боясь помешать.
Время исчезло. Для Луки не существовало больше ни мастерской, ни вечера, ни самого себя. Было только текучее, живое стекло и та тихая музыка, что вела его руку. Когда он закончил и дал стеклу остыть, на его ладони лежала не просто вещица. Это была новая «слеза времени». Но другая. Не такая, как та, первая. В ней тоже плясали искры, но их танец был спокойнее, мягче. В глубине её, если присмотреться, можно было разглядеть очертания — маленькую фигурку свернувшегося клубком щенка, сотканную из того же света, что и сами искры.
Лука долго смотрел на неё, и на глазах его выступили слёзы. Но это были не слёзы боли или утраты. Это были слёзы благодарности. Он понял вдруг одну простую и великую вещь, которую так долго искал. Он понял, что то неуловимое вдохновение, та самая «музыка стекла», которую он тщетно пытался поймать, была не снаружи, не в особом состоянии или редком даре. Она всё это время была рядом. Она жила в каждом мгновении его обычной, будничной жизни. В заботе о маленьком, беззащитном существе. В тихой радости утра. В верности и преданности друга. В простом человеческом тепле, которым он делился, сам того не замечая.
Стекло, которое он держал в руках, было не просто застывшей каплей. Это была застывшая благодарность. Благодарность за каждый прожитый день, за каждую встречу, за каждое, пусть даже самое малое, чудо. И он понял, что может теперь делать такие «слёзы» всегда. Не потому, что научился какому-то секретному мастерству, а потому, что научился видеть. Видеть тишину, что звучит внутри него самого и вокруг него.
Слух о том, что у Луки появилась новая диковина, быстро разнёсся по городу. Но теперь старый мастер не прятал свои творения. Он поставил обе «слезы» — старую и новую — рядом на полку в своей лавке, среди обычных кувшинов и стаканов. Люди заходили, смотрели, дивились. И каждый, кто смотрел на них, видел что-то своё, сокровенное, давно забытое или наоборот, очень важное для себя сегодняшнего.
Приходил Агафон, глядел на искры и вспоминал не только босоногое детство, но и свою первую любовь, и как ковал первый в жизни меч. Приходила молодая мать с младенцем, и в танце искр ей виделось беззаботное будущее её сына. Приходил старый, вечно всем недовольный мельник, и, глядя на стеклянного щенка в глубине капли, вдруг смягчался лицом и вспоминал, как сам когда-то, в детстве, спас тонущего котёнка.
А Лука просто стоял рядом, поглаживая Серого по лохматой голове, и улыбался. Он больше не искал ничего. Он нашёл. Он понял, что секрет не в том, чтобы уметь поймать ускользающее время, а в том, чтобы наполнить каждое его мгновение настоящей жизнью. Жизнью, в которой есть место и тишине, и шуму, и радости, и печали, и главное — любви. И что каждый из нас, даже не будучи стеклодувом, может создавать такие «слезы времени» в своей собственной душе, наполняя светом каждое прожитое мгновение и даря этот свет другим.
И вот что удивительно. Люди, приходившие в лавку к Луке, уходили оттуда не с пустыми руками. Кто-то покупал обычный стакан, кто-то — затейливый кувшин. Но главное, что они уносили с собой, было не в покупке. Они уносили в себе тот самый свет, что зажигался в них, когда они смотрели на удивительные творения старого мастера. Они становились чуточку добрее, чуточку терпеливее, чуточку внимательнее друг к другу. И в городе, который и так славился своими мастерами, стало как-то… теплее, что ли. Люди чаще улыбались, реже ссорились, больше помогали друг другу. И всё это началось с того самого дня, когда старый стеклодув пожалел замёрзшего щенка и принёс его в свой дом.
Вот такая история, друг мой. И если ты думаешь, что она только о старике и собаке, ты ошибаешься. Она о тебе. О том, что внутри каждого из нас есть своя стеклоплавильная печь, и огонь в ней никогда не гаснет. Просто иногда мы забываем подкинуть в неё дров, заслоняемся от её тепла заслонками обид и суеты. А стоит лишь открыться навстречу простому, живому миру — протянуть руку помощи нуждающемуся, приласкать бездомного щенка, улыбнуться прохожему, — как огонь этот вспыхивает с новой силой, освещая всё вокруг тёплым, ровным светом. И тогда время, которое мы привыкли считать врагом, уносящим наши годы, становится другом. Оно перестаёт быть безликой чередой дней и превращается в драгоценные, наполненные смыслом мгновения, каждое из которых — как та самая «слеза», застывшая в вечности.
Серый прожил у Луки ещё много счастливых лет. Он вырос в большую, красивую собаку с умными глазами и добрым сердцем. Он так и остался Серым по кличке, хотя шерсть его со временем стала почти белой от седины. Он по-прежнему спал у ног хозяина, ходил с ним на прогулки и охранял их маленький, уютный дом. А когда Серый умер от старости, Лука не стал делать новую собаку. Он просто похоронил его за околицей, на опушке леса, где они так любили гулять. И на могиле друга он посадил молодую рябинку.
А сам он… он продолжал жить и работать. Только теперь в его «слезах времени» стали появляться не только танцующие искры. В глубине некоторых из них, если очень пристально вглядеться, можно было разглядеть очертания старого леса, бескрайнего снежного поля или, как ни странно, маленькую серую собачку, весело бегущую по первому снегу. И люди, видевшие это, понимали, что настоящая любовь не умирает. Она остаётся с нами навсегда, застывая в самом чистом, самом прозрачном стекле нашей памяти.
Вот так и течёт жизнь в том безымянном городке среди пологих гор. Мастера всё так же работают, кузнецы куют, гончары лепят, а стеклодувы… ну, стеклодувы творят чудеса. И если когда-нибудь судьба занесёт тебя в те края, и ты увидишь маленький домик с вывеской, на которой изображена стеклянная капля, — обязательно зайди. Может быть, там ещё сидит у остывающей печи старый мастер с добрыми, усталыми глазами. А рядом с ним, положив голову на лапы, спит его верный друг, которого уже нет, но который есть всегда. И мастер, улыбнувшись, покажет тебе свои «слёзы времени». А ты, глядя на танцующие в них искры, вдруг ясно увидишь то, что давно искал. И может быть, это будет та самая тишина, которая звучит громче любого шума. Или та самая надежда, которая никогда не гаснет. Или просто чувство, что мир, несмотря ни на что, удивительно хорош и полон света.
Кстати, знаешь, что самое интересное? Лука так и не стал знаменитым на весь мир. Его творения не попали в царские дворцы или заморские музеи. Они остались здесь, в этом маленьком городке, у тех людей, которым были нужнее всего. И может быть, в этом и есть высшая справедливость. Потому что настоящее чудо не нуждается в свидетелях. Ему достаточно просто быть. Согревать чью-то душу. Дарить кому-то тихий свет.
Вот и вся история. А теперь, когда за окном твоим, быть может, тоже шумит дождь или падает снег, прислушайся. Прислушайся к тишине. Может быть, и в ней ты услышишь ту самую неслышную музыку, которую слышал старый стеклодув. Музыку твоей собственной жизни. И пусть она всегда звучит для тебя.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.