— Нина Петровна, вы сегодня прямо как Снегурочка, — сказала Зина, не отрываясь от миски с кормом. — Только вместо посоха — шприц.
— Это комплимент?
— Как хотите, так и понимайте.
Нина Петровна потрогала край шапки — большой вязаной шапки цвета красного перца с огромным белым помпоном — и пошла дальше. Она не обижалась на Зину. Зина была молодая, двадцать три года, из города, и считала, что знает, как надо. В конце концов, каждая женщина выглядит так, как ей нравится. А Нине Петровне нравилась эта шапка. И ещё нравился её тёплый тулуп цвета горчицы, и сапоги со смешными пряжками, и розовый шарф поверх фартука — в конце концов, кто сказал, что в ветеринарном пункте при откормочном хозяйстве надо ходить серой мышью?
Шапку Нине Петровне связала мать лет двадцать назад. Мать умерла в две тысячи пятом, и шапка была последней вещью, которую она успела довязать. Этого Нина Петровна никому не рассказывала. Просто надевала каждую зиму, с сентября по апрель, и шла на работу.
В посёлке её звали Клоунихой. Она знала. Соседи не особо скрывались. Но Сергей, муж, всегда говорил одно: «Ты у меня самая видная. Тебя хоть в метель не потеряешь.» И она смеялась, и надевала шапку, и шла.
На ветеринарном пункте она работала уже восемнадцать лет. Знала каждое животное, каждый закуток, каждую сквозную щель, из которой тянуло зимой. Под её руками поправлялись свиньи с рожей, откидывались от края телята с пневмонией. Документацию она вела аккуратнее, чем иной бухгалтер, — стопки папок в шкафу, всё по датам, всё с печатями.
Зину приняли в октябре — лаборанткой. Зина была способная, это Нина Петровна признавала. Быстро схватывала, не боялась крупных животных, работала без лишних жалоб. Но что-то в ней было такое — насмешливое, чуть свысока. Бывает такое в молодых людях, которые думают, что взросление уже позади.
В ноябре, на очередную пятницу, Нина Петровна оставила шапку в раздевалке — обычно она её не снимала, но в тот день было тепло натоплено, голова прела. Повесила на крюк рядом с тулупом. Зашла к свиньям, потом к телятам, потом два часа заполняла акты на поголовье — директор требовал к понедельнику.
Когда собралась домой, шапки на крюке не было.
Нина Петровна обошла раздевалку дважды. Заглянула под скамейку, за шкаф. Пусто.
— Не видели мою шапку? — спросила она у Маши, кормачихи.
— Нет, Нина Петровна. Может, в кабинете забыли?
В кабинете не было. В коридоре не было. Нина Петровна уехала домой в чужой шапке — Сергей привёз из машины старую лыжную, синюю, с нашивкой «Спартак». Дорогой молчала и смотрела на снег за окном.
Сергей не спрашивал — понял без слов, что случилось что-то нехорошее.
На следующий день и через день, и через неделю Нина Петровна приходила на работу без любимой шапки. В синей лыжной. И что-то в ней самой менялось — незаметно, но заметно тем, кто привык видеть её другой. Голос стал ровнее. Движения — скупее. Машина, в которой раньше было что-то птичье, живое, теперь ходила по пункту ровно и деловито, как часовой.
— Нина Петровна, вы заболели? — спросила Маша однажды.
— Нет. Почему?
— Не знаю. Вы как будто... другая.
— Работаем, Маша.
Зина в те дни была тише обычного. На Нину Петровну смотрела искоса, отводила взгляд. Но Нина Петровна не придавала этому значения — мало ли у молодых своих переживаний.
В начале декабря завезли молодняк — двадцать голов, все из одного хозяйства, все с признаками респираторного. Три ночи Нина Петровна почти не уходила с пункта. Сергей привозил ей еду в термосе, сидел в машине, ждал. На третью ночь телята пошли на поправку. Нина Петровна вышла во двор, постояла под тёмным небом, подышала морозным воздухом. Устала так, что даже думать было лень.
В раздевалке, когда она зашла переодеться, на её крюке висела шапка. Большая, вязаная, цвета красного перца, с белым помпоном. Чистая. Кто-то постирал и расправил, помпон был пушистый, как новый.
Нина Петровна долго на неё смотрела. Потом надела.
Зина появилась через десять минут — принесла термос с чаем, поставила на стол в кабинете.
— Я нашла, — сказала она. Не объяснила, где. Не сказала, зачем прятала. Просто стояла и смотрела на носки своих сапог.
— Вижу, — сказала Нина Петровна.
Помолчали. За окном скрипел снег — кто-то из рабочих шёл с фонарём через двор.
— Я не думала, что вы так... — начала Зина и замолчала.
— Что?
— Ну. Что вам важна именно эта шапка. Думала, у вас их много таких. Ярких.
— Много, — согласилась Нина Петровна. — Но эта — другая.
Больше она ничего не объяснила. Не нужно было.
Назавтра она пришла на работу в горчичном тулупе, розовом шарфе и, конечно, в шапке с помпоном. Маша обрадовалась громко, засмеялась. Рабочие покивали, улыбнулись. Кто-то пошутил про Снегурочку — но уже по-другому, тепло.
Зина работала молча, аккуратно, не поднимая глаз. В обед она принесла в кабинет тарелку с пирогом — Нина Петровна не поняла откуда, ни у кого не было дня рождения. Просто поставила и ушла.
Нина Петровна съела пирог, запила чаем из термоса, который Сергей, как обычно, собрал ей с утра.
Потом надела тулуп, поправила шарф и пошла к телятам. Молодняк уже хорошо кушал, тянулся к ладони, тыкался мокрыми носами. Один, самый нахальный, ухватил её за рукав и не пускал.
— Ну-ну, — сказала Нина Петровна, и в голосе её снова было что-то птичье, живое. — Пусти, работать надо.
Телёнок не пустил.
Она засмеялась — первый раз за три недели, по-настоящему.
Сергей потом спросил вечером:
— Нашлась шапка?
— Нашлась.
— Я же говорил — никуда не денется.
— Говорил, — согласилась Нина Петровна и ничего больше не добавила. Просто сидела рядом и держала его руку.
За окном падал снег. Шапка с помпоном лежала на полке в прихожей — красная, яркая, немного нелепая, как и сама жизнь, если смотреть на неё без предубеждения.