Алексей Петрович любил порядок.
Это была не просто черта характера. Это был стержень, вокруг которого наматывалась вся его жизнь. Папки с документами стояли строго по алфавиту, носки — по цветам, мысли — по полочкам. Тридцать семь лет он проработал в системе, тридцать семь лет перебирал бумаги, сверял номера, ставил штампы. Он знал, что если всё сделать правильно, если собрать все подписи и все печати, мир не рухнет. Мир будет стоять на месте, крепкий и надёжный, как сейф в кабинете начальника.
Вот уже полгода, как Алексей Петрович вышел на пенсию.
И мир начал рушиться.
Началось с мелочей. Он просыпался и не знал, куда идти. Потом оказалось, что пенсию оформили неверно. Не хватало какой-то справки. Справки о том, что он не получает пенсию в другом месте. Логично, конечно, но для справки о неполучении нужно было прийти туда, где он её не получал, и взять бумагу, что он там не получал то, чего не получал.
— Это стандартная процедура, — сказала девушка в окошке, не поднимая глаз.
Глаза у неё были такие же серые, как бланк, который она протянула.
Алексей Петрович кивнул. Он понимал. Процедура есть процедура.
Месяц спустя он держал в руках папку толщиной с ладонь. В ней лежали справки, копии, копии копий и заверенные ксерокопии паспорта (семь штук — на всякий случай). Чего-то всё равно не хватало. Этого «чего-то» никто не мог объяснить. Кабинет, где выдавалась последняя бумага, согласно схеме на стене, находился на пятом этаже.
Но на пятом этаже не было кабинета с таким номером.
Был коридор. Очень длинный коридор, уходивший в темноту дальше, чем полагалось по плану здания.
Алексей Петрович стоял в конце этого коридора и смотрел, как гаснут лампы дневного света. Одну за другой их гасила уборщица, сухая старуха с тряпкой, которая что-то бормотала себе под нос.
— Закрываем, — сказала она, заметив его. — Приходите завтра.
— Мне нужно в четыреста тринадцатый, — сказал Алексей Петрович, чувствуя, как папка тяжелеет в руках.
Уборщица подошла ближе, вгляделась в его лицо. И вдруг перестала бормотать.
— Вы один тут? — спросила она тихо.
— Я? Да.
— А он там? — Она мотнула головой в темноту коридора.
Алексей Петрович обернулся. Там, в полумраке, у двери с табличкой «413», стоял кто-то. Высокий, неестественно прямой. Алексей Петрович не видел лица — мешала тень, но разглядел дешёвый выцветший пиджак, отглаженные брюки. Человек стоял абсолютно неподвижно.
— Сменщик мой, наверное, — сказал Алексей Петрович. — Из новой смены.
Уборщица отшатнулась. Тряпка выпала из её рук.
— Ты чего, милок? — прошептала она. — Нет там сменщиков. Там с девяносто первого никого нет, крыша текла, кабинет закрыли. Там даже двери нет.
Алексей Петрович моргнул. Посмотрел на дверь. Дверь была. Чёрная, обитая дерматином, с номером. Он же видел.
— Иди отсюда, — зашипела старуха, дёргая его за рукав. — Иди, пока цел. Напевай что-нибудь. Песню. Громко. Пусть думает, что ты чокнутый. Чокнутых он не трогает.
— Кто не трогает? — не понял Алексей Петрович.
Но старуха уже пятилась к выходу, крестясь и бормоча молитву, которая звучала подозрительно похоже на «Гражданский кодекс, статья сто сорок пятая, часть три».
Алексей Петрович остался один.
Он посмотрел на дверь. Фигура в пиджаке исчезла.
«Показалось», — решил он. Возраст, давление, бесконечные очереди. Надо просто прийти завтра пораньше и взять талончик.
Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Лампы за его спиной гасли одна за другой, но он не оборачивался.
Дома Алексей Петрович аккуратно разложил все справки на столе. Разложил, пересчитал, сверил номера. Чего-то не хватало. Он чувствовал это кожей. Где-то в этой идеальной стопке бумаг зияла пустота, дыра, через которую утекало его право на пенсию, на покой, на то, чтобы просто жить.
Он не заметил, как заснул над папкой.
И во сне ему шептали.
Шёпот был сухим, как шелест бумаги. Он перечислял пункты, параграфы, примечания к сноскам. Он говорил о справке формы 9-Б/м, которую необходимо получить в ЖЭКе по месту прописки 1987 года, но тот ЖЭК снесли, а архив передали в другой район, который тоже снесли. Но справка всё равно нужна. Без неё — никак.
— Замкнутый круг, — прошептал Алексей Петрович во сне.
— Система, — поправил шёпот.
Он проснулся в холодном поту.
На столе, поверх его аккуратно разложенных бумаг, лежал чистый бланк. Белый, без единой строчки, без герба, без граф. Просто лист бумаги. Алексей Петрович не клал его туда.
Он взял бланк. Бумага была странная — гладкая, как калька, но плотная. От неё пахло пылью архивных папок.
С этого дня его жизнь превратилась в бесконечный поход.
Он ходил по учреждениям. Он стоял в очередях. Он заполнял бланки, которые множились в его папке, как грибы после дождя. Каждый новый документ требовал ещё двух. Каждый чиновник, взглянув на его бумаги, качал головой и говорил одно и то же:
— Это не по моей части. Вам в четыреста тринадцатый.
— Но там же нет кабинета! — однажды не выдержал Алексей Петрович.
Чиновник — молодой человек с бледным лицом и пустыми глазами — медленно поднял на него взгляд.
— Есть, — сказал он. — Просто вы не туда смотрели. Идите по коридору до конца. Не сворачивайте. Даже если покажется, что коридор кончился, идите дальше. Он там.
Алексей Петрович вышел в коридор.
Он был длиннее, чем вчера. Намного длиннее. Лампы под потолком горели тусклым, болезненным светом. Пахло озоном и старой бумагой. Где-то вдалеке монотонно гудел ксерокс.
Он пошёл.
Мимо проплывали двери с номерами. 12, 14, 18... номера перескакивали, путались, повторялись. Коридор петлял, сворачивал под прямым углом, хотя здание снаружи было прямоугольным. Алексей Петрович шёл, и папка в его руках становилась всё тяжелее. Он уже не помнил, зачем идёт. Он помнил только номер. 413. Ему нужно в 413.
В какой-то момент он понял, что в коридоре есть кто-то ещё.
Люди.
Они стояли вдоль стен. Мужчины и женщины, все в одинаковых серых одеждах, все с папками в руках. Они стояли неподвижно, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Только губы некоторых беззвучно шевелились, повторяя, повторяя, повторяя.
— Извините, — сказал Алексей Петрович, проходя мимо женщины с осунувшимся лицом. — Вы не знаете, далеко ли до 413?
Женщина медленно повернула к нему голову.
— Справку, — прошептала она. — Справку об отсутствии запросов.
— Какую справку?
— Формы 9-Б/м, — ответила женщина и отвернулась.
У неё не было глаз. Там, где должны быть глаза, была гладкая, матовая кожа, как на стёртой резинке.
Алексей Петрович замер. Он посмотрел на других. У всех них не было лиц. Только гладкое, чистое, пустое место. Они стояли и ждали. Чего — он не знал.
Он хотел побежать назад, но ноги не слушались. Папка в руках стала невесомой. Он опустил глаза и увидел, что она пуста. Все справки, все копии, все заверенные бумаги исчезли. Остался только тот чистый бланк, который появился на его столе ночью.
— Вы потеряли документы, — раздался голос за спиной.
Голос был сухой, монотонный, безжизненный. Он звучал прямо в голове.
Алексей Петрович обернулся.
Перед ним стоял Он.
Высокий, неестественно худой человек в выцветшем пиджаке советского покроя. Пиджак был отглажен, стрелки на брюках — острые, как лезвия. Из-под воротника, из манжет, из пор его серой, бумажной кожи сочилась мелкая пыль. Она висела в воздухе вокруг него облаком, приглушая звуки, гася свет.
У него не было лица.
Совсем. Гладкая, матовая поверхность, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта. Только пустота.
— Заполните, — приказал голос.
Алексей Петрович смотрел на лист. Белый, пустой, бесконечный. Что писать? Куда? Зачем?
— У меня нет ручки, — сказал он.
— Ручки выдаются в кабинете 413, — ответила Пустота. — Для получения ручки необходимо заполнить заявление.
В голове у Алексея Петровича что-то щёлкнуло. Где-то глубоко, там, где ещё теплилась искра жизни, заскрежетало, заскрипело и лопнуло.
— Да пошли вы, — сказал он.
Пустота замерла.
— Что?
— Пошли вы, — повторил Алексей Петрович. — Со своим кабинетом. Со справками. С формами. С параграфами.
Он размахнулся и со всей силы швырнул чистый бланк в эту гладкую, пустую морду.
Бланк ударился о невидимую преграду и осыпался серой пылью.
Вокруг них зашевелились безликие фигуры вдоль стен. Их головы повернулись к нему. В пустоте, где должны быть глаза, зажглись крошечные искры — то ли удивление, то ли надежда.
Пустота попятилась. Один шаг. Второй.
— Ты... нарушаешь, — зашелестел голос, впервые потеряв монотонность. — Ты не следуешь процедуре.
— А вот сейчас я вообще тут танцевать начну! — заорал Алексей Петрович. Ему было всё равно. Тридцать семь лет он делал всё правильно, тридцать семь лет служил системе, и чем это кончилось? Он стоит в бесконечном коридоре перед безликим монстром с папкой без бумаг.
И он запел.
Он не умел петь. Никогда не умел. Он затянул первую попавшуюся чушь, которая пришла в голову — «Катюшу», кажется, но слова перепутал и фальшивил жутко.
Пустота замерцала. Облако пыли вокруг неё завихрилось. Она — или оно — затряслось, как старый ксерокс, в котором зажевало бумагу.
— Это... не по инструкции, — донёсся затухающий шёпот.
— А мне плевать! — орал Алексей Петрович, пританцовывая. — Я пенсионер! Мне всё можно!
Он схватил за руку ближайшую безликую фигуру — ту самую женщину, что спросила про справку — и дёрнул за собой.
— Пошли! — закричал он. — Пошли отсюда! Танцуем, я сказал!
Женщина пошатнулась. Её гладкое лицо дрогнуло. По нему пошли морщины, трещины, и вдруг — проступили глаза. Мутные, испуганные, но глаза.
— Я... — прошептала она. — Я не помню, как меня зовут.
— А какая разница? — засмеялся Алексей Петрович. — Главное, что не «форма 9-Б/м»!
Он побежал по коридору, таща женщину за собой, распевая во всё горло. Пустота осталась позади. Она не преследовала. Она стояла и осыпалась, как старый документ, рассыпалась в пыль, потому что не могла обработать этот внезапный, неформализуемый, живой хаос.
Коридор таял. Двери исчезали. Вместо них появилась обычная лестница, обычный выход, обычная улица, залитая солнцем.
Алексей Петрович вывалился на крыльцо районной администрации, всё ещё хохоча. Женщина стояла рядом, щурилась от солнца и плакала. Слёзы прочерчивали дорожки на её пыльном лице.
— Спасибо, — сказала она. — Я полгода там простояла. Полгода.
— Зачем? — спросил Алексей Петрович.
— За справкой, — ответила женщина и вдруг улыбнулась. — Дура была.
Они разошлись в разные стороны. Алексей Петрович дошёл до дома, поднялся в квартиру, открыл дверь. На столе всё ещё лежали его папки, его бумаги, его идеальный порядок.
Он подошёл к столу, взял всю папку и выкинул в мусорное ведро. Прямо с корочками, с файлами, с аккуратными подписями.
Потом сел на стул и долго смотрел в окно.
Вечером позвонила дочь.
— Пап, ну как там с пенсией? Собрал всё?
— А, — махнул рукой Алексей Петрович. — Наплевать.
— Чего?
— Говорю, забей. Проживём. Ты лучше расскажи, как у тебя.
Дочь замолчала на том конце. Потом неуверенно спросила:
— Пап, ты пьёшь что ли?
— Нет, — улыбнулся Алексей Петрович. — Я выздоравливаю.
Он положил трубку, включил телевизор и стал смотреть концерт. Там пели, плясали, было шумно и глупо. Алексей Петрович довольно улыбался.
Он больше никогда не ходил за справками.
Но иногда по ночам, когда за окном выли ветры и шуршали опавшие листья, ему казалось, что он слышит далёкий, сухой, монотонный шёпот. Шёпот перечислял параграфы, пункты, подпункты. Шёпот звал обратно. Шёпот обещал, что рано или поздно все бумаги найдутся, все печати встанут на место, и тогда наступит порядок.
Алексей Петрович ворочался, натягивал одеяло на голову и начинал тихонько напевать. Любую песню. Хоть «Пусть бегут неуклюже».
И шёпот затихал.
До следующей ночи.