Расскажу о новой книге австрийского историка Оливера Раткольба «Экономика страха. Возвращение нервных времен» (Ökonomie der Angst. Die Rückkehr des nervösen Zeitalters), которая вышла осенью 2025 года. Автор — профессор‑эмерит Венского университета, тяжеловес европейской историографии, много лет занимающийся XX веком. Его темы — место Австрии в системе Третьего рейха и после 1945 года, роль политических и культурных элит в диктатурах и демократиях, «политика памяти», музейные и медийные способы обращаться с прошлым.
Среди его заметных работ — книга о художественной и культурной элите Третьего рейха: о том, как художники, музыканты, интеллектуалы вписывались в нацистскую систему и какие механизмы самооправдания у них включались. Важная часть корпуса — исследования истории Венского филармонического оркестра в период национал‑социализма и после войны: кто из музыкантов был в НСДАП, как менялся репертуар, как оркестр и город справлялись с этим наследием.
Оптика Раткольба почти всегда одна: он смотрит, как конкретные институты и элиты — оркестры, художники, партии, ведомства — ведут себя в условиях диктатуры или тяжёлого кризиса и как потом объясняют себе и другим, что произошло. На этом опыте анализа «малых» и «больших» элит и их политик памяти построена и «Экономика страха». Только вместо нацистской Германии и послевоенной Австрии он разбирает XXI век и глобализацию на сверхскоростях, при этом не снимая фокус с элит, их собственных страхов и способов управлять страхом общества.
Это свежий, «горячий» текст, заметный в немецкоязычных обсуждениях: его читают как попытку внятно объяснить, почему XXI век вдруг снова так сильно напоминает нервный предвоенный период столетней давности. Ключевая мысль проста и неприятна: страх сегодня — не только чувство, но и инфраструктура. Он пронизывает политику, экономику, медиа, повседневность и к тому же используется как инструмент управления. Раткольб начинает с набора признаков, которые легко узнать: радикализация, авторитарные жесты, ксенофобия, воинственная риторика, ощущение, что «мы больше ничего не контролируем». Всё это он называет «нервной горячкой времени» и связывает не с одним кризисом, а с общей перегрузкой: мир ускорился сильнее, чем ожидали, и гораздо сильнее, чем готовы переварить общества и их элиты.
Чтобы описать эту перегрузку, Раткольб вводит рамку двух «турбоглобализаций». Первая — вторая половина XIX века и начало XX‑го, накануне 1914 года: бурный рост мировой торговли, миграций, колониальных империй, телеграф, железные дороги, пароходы — мир сжимается до неузнаваемости. Вторая — с 1980‑х и особенно после 1990‑го: глобальные цепочки поставок, финансовая дерегуляция, цифровые технологии, включение Восточной Европы и глобального Юга в мировую экономику. В обоих случаях возникает ощущение пустоты под ногами: старые правила уже не работают, новые ещё не придуманы, а жить как‑то надо.
На этом фоне он выводит на сцену «баронов‑разбойников» и «кибер‑баронов». Первых — robber barons — он берёт из классической исторической и публицистической традиции. Сначала так называли средневековых рыцарей и феодалов, взимавших полулегальные пошлины с купцов, потом — магнатов Позолоченного века вроде Рокфеллера и Моргана, захвативших ключевые рынки и фактически диктовавших условия государству. В книге Раткольба эти фигуры превращаются в предков нынешних «кибер‑баронов» — владельцев и архитекторов цифровых платформ, хозяев массивов данных, соцсетей и систем ИИ. Они контролируют уже не мосты и реки, а потоки информации и внимания, взимая свою «ренту» с каждого нашего входа в цифровой мир.
Слово «разбойники» здесь — про стиль, а не уголовный кодекс. Речь о стремлении нарастить частную власть до политического масштаба и действовать в зоне, где закон, лоббирование и мораль сплетены в тугой клубок. Раткольб показывает, что в периоды турбоглобализации именно такие «бароны» особенно умело играют на страхах — бедности, потери работы, превращения в «лишнего» человека, поражения страны в глобальной гонке. «Кибер‑бароны» в этой логике — те, кто умеет превращать тревогу в клики, зависимость от платформ и согласие на новые формы контроля — от слежки до тонкой самодисциплины.
В сердцевине книги — идея управляемого страха. Экономика, медиа и политика здесь выступают как сообщающиеся сосуды, в которых циркулирует один и тот же ресурс. Новостные ленты подогревают ощущение постоянной угрозы, политики строят карьеры на языке опасности и поиске врагов, бизнес зарабатывает на продаже защиты, стабильности и «успокоения» — от страховок и систем видеонаблюдения до «защенных» финансовых решений. Страх становится универсальным регулятором поведения: он влияет на то, как люди голосуют, что покупают, куда инвестируют и в какие страны переезжают.
Историческая часть — то, что у Раткольба всегда получается лучше всего. Он накладывает карту начала XX века на сегодняшний день так, что параллели становятся слишком очевидными, чтобы их не заметить. Тогда и сейчас политические потрясения, экономические шоки и технологические скачки перегружали государства и общества, толкая их к импульсивным, порой саморазрушительным решениям. В такой атмосфере легко появляется «зов сильного лидера»: всё больше людей начинают верить, что сложные проблемы нужно решать простыми и жёсткими средствами. В этот момент, по Раткольбу, риск авторитарного поворота растёт особенно быстро.
Технологическую линию он ведёт спокойно, без технофобской паники, но и без техно оптимистических иллюзий. От паровых машин и первых фабрик он переходит к цифровому миру, смартфону и ИИ как символам второй турбоглобализации. Технологии здесь — не фон, а ускоритель: они умножают скорость обмена информацией, ломают старые модели занятости, открывают новые сферы неравенства и уязвимости. Вместе с этим появляется новый набор страхов: страх быть всегда «на связи» и всё равно что‑то упустить, страх остаться «вне сети» и выпасть из жизни, страх того, что тебя тихо заменят алгоритмом.
Отдельный нерв книги — образование и инновации. Раткольб аккуратно разбирает популярную мантру «дайте людям больше образования — и мир станет лучше». В его картине мира всё сложнее: в турбоглобализированной экономике даже хорошо образованные люди чаще чувствуют себя лишними, выгоревшими, невостребованными. Когда социальные лифты стоят, а элиты закрыты от притока внешних сил, диплом перестаёт быть защитой от страха и превращается в ещё один источник раздражения: «я всё сделал правильно, почему система не работает для меня?»
Европа в этой книге выглядит не как уверенный учитель демократии, а как уязвимый игрок. Раткольб пишет о «догоняющей Европе», которая в технологиях и политическом влиянии всё чаще уступает США и Китаю. В финале он набрасывает несколько сценариев: Европа как «музей ценностей», который красиво говорит о правах, но плохо влияет на реальность; или Европа как более жёсткий, слегка авторитарный экономический блок, готовый ради выживания пирдушить собственные демократические стандарты. Ответ он оставляет открытым: либо нынешнее поколение извлечёт уроки из первой нервной эпохи, либо мы действительно вступим в новое авторитарное столетие.
Рецензенты описывают стиль Раткольба как смесь серьёзной исторической аналитики и вполне читабельного, местами ироничного эссеистского языка. Сильные стороны книги — ясная рамка двух турбоглобализаций, умение связать прошлое и настоящее и показать, как «бароны‑разбойники» XIX века эволюционировали в «кибер‑баронов» цифровой эпохи. Слабости тоже есть: охват от XIX века до ИИ огромен, поэтому какие‑то сюжетные линии остаются набросками, а не подробными кейсами. Любителям строгой эконометрии и узких кейс‑стади будет иногда не хватать фактуры.
Зато круг потенциальных читателей у «Экономики страха» довольно широк. Это книга для тех, кому важно понять, почему ощущение нервного перегрева стало нормой; для тех, кто интересуется историей XX–XXI веков, политикой, медиа и технологиями, но не хочет читать сухие отчёты. Её можно обсуждать в книжных клубах, на академических семинарах и в редакционных планёрках — везде, где нужно, не уходя в конспирологию, объяснить, кому выгодно, что мы живём «на нервах», и что с этим, увы, пока делать.