Перерождение
В 1917 году, в хаосе революционных событий, в тёмной комнате коммуналки на Лиговке в Петрограде умирал поэт Арсений Воронов. Вокруг грохотали выстрелы, а он сжимал в руках листок со строчками, которые так и не успел дописать. Тени на стенах плясали, словно призраки грядущих бед, а воздух был пропитан запахом пороха и чего‑то ещё — будто сама вечность затаила дыхание.
— По дороге шёл мужичок,
По дороге шёл мужичок… — прошептал он последние строки своего стихотворения.
Пуля вошла в грудь неожиданно, но душа, полная рифм и строчек, не растворилась в хаосе. Она устремилась сквозь десятилетия, пронизывая время, как игла — ткань реальности, чтобы воплотиться в теле новорождённого мальчика, наречённого Данилой.
Данила рос в провинциальном городке с облезлыми фасадами домов и вечно разбитыми тротуарами. По утрам из открытых окон доносился запах жареной картошки, а по вечерам — звуки гитары из соседнего двора. Город жил своей жизнью: старики играли в домино у подъезда, дети гоняли мяч, а на главной площади раз в месяц ставили палатку с мороженым.
Природа здесь была скромной, но живой: весной цвели яблони, летом шумели зелёные аллеи, осенью земля покрывалась ковром из жёлтых и багряных листьев, а зимой всё укутывало пушистым снегом. Но иногда Данила замечал, что мир вокруг него слегка искажается — как будто реальность прогибается под тяжестью его воспоминаний, а тени становятся гуще и длиннее, чем должны быть.
С детства Данила ловил ритм в стуке колёс поезда, находил рифмы в шуме дождя. В 14 лет он впервые взял в руки гитару — и что‑то внутри щёлкнуло. Мелодии лились сами собой, будто кто‑то нашёптывал их из далёкого прошлого, а пальцы сами находили нужные аккорды, словно помнили их с прежних времён.
Однажды ночью ему приснился сон: заснеженный Петроград, баррикады, выстрелы. Он видел себя — Арсения Воронова — стоящим у окна, сжимающим листок со строчками. В углу комнаты мерцал странный свет, будто там висело что‑то невидимое, наблюдающее за ним. Проснувшись, Данила записал эти строки — те самые, что когда‑то прошептал умирающий поэт:
По дороге шёл мужичок
И читал плохие стихи.
«Что за бред?» — подумал Данила, но строчки засели в голове, повторяясь снова и снова, как заевшая пластинка.
Каждый год 25 октября Данила чувствовал необъяснимую тоску. Позже он узнал, что это день смерти Арсения. В этот день часы в его комнате останавливались ровно в 23:17 — время, когда сердце поэта перестало биться. Стрелки замирали, будто время само замирало в этот миг. «Видимо, — шутил Данила, — у моей души есть встроенный будильник. Жаль, что он не будит меня по утрам».
Иногда, глядя в зеркало, Данила видел за своим плечом силуэт в длинном пальто. Если резко оборачивался — никого не было, но на стекле оставался едва заметный ледяной узор в форме пера, который таял лишь к полудню. «Опять этот фантомный стилист, — ворчал Данила. — Вечно пытается мне причёску поправить».
В моменты творческого вдохновения он слышал мелодии, которых не знал. Они звучали так отчётливо, будто кто‑то играл рядом, и даже можно было различить, на каком инструменте. Но когда он пытался записать их, звуки исчезали, оставляя лишь эхо в сознании, которое отзывалось лёгкой головной болью. «Ну да, — усмехался Данила, — невидимый оркестр. И, похоже, они репетируют только тогда, когда я не готов записывать».
Однажды Данила зашёл в антикварную лавку — искал старый усилитель для гитары. Хозяин, седой старик с хитрыми глазами, разглядывал его долго и пристально, а его взгляд будто проникал в самую душу.
— Ты ведь не просто так сюда пришёл, — сказал он наконец.
— В смысле? — напрягся Данила.
— У тебя аура особенная. Вижу, что ты не один. В тебе кто‑то ещё живёт.
— Вы что, экстрасенс?
— Хуже. Коллекционер душ. И твоя мне интересна.
Старик достал из ящика стола пожелтевший листок:
— Узнаёшь почерк?
Данила взял бумагу. Строчки были его собственные — но написаны другим почерком, более витиеватым, с завитушками. В углу стояла подпись: «Арсений Воронов, 1917». По краям листа виднелись бурые пятна — то ли от времени, то ли…
— Откуда это?
— Купил у старухи, которая жила в той самой коммуналке на Лиговке. Говорят, там поэт погиб в семнадцатом. Перед смертью он что‑то спрятал — то ли блокнот, то ли дневник. И теперь это что‑то ищет нового носителя.
Данила почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в ушах зазвучал отдалённый гул, будто эхо далёких выстрелов.
— И что теперь?
— Ничего. Просто знай: ты — не первый. И не последний.
Годы шли. Данила играл в местных клубах, писал песни, которые почему‑то всегда получались немного грустными, с налётом ностальгии по чему‑то, чего он никогда не знал. Люди слушали их затаив дыхание, а некоторые потом говорили, что слышали в этих мелодиях отголоски прошлого.
Служба в армии стала испытанием. Сначала всё шло плохо: конфликты, непонимание, тоска. Но постепенно он нашёл общий язык с сослуживцами, стал играть на гитаре по вечерам, и его песни объединяли самых разных людей. Однажды ночью, когда он пел у костра, все вокруг на мгновение увидели не современную форму, а солдатскую шинель начала XX века, мерцающую в свете пламени, а за спиной Данилы проступил силуэт в длинном пальто — тот самый, что являлся ему в зеркале.
Потом была встреча с Катей — девушкой с глазами цвета питерского неба. Они познакомились в кафе, где Данила играл на гитаре.
— У тебя песни странные, — сказала она. — Как будто ты видел то, чего не было.
— Может, и видел, — усмехнулся Данила. — В прошлой жизни.
— А если серьёзно?
— Серьёзно? Я иногда просыпаюсь ночью и чувствую запах пороха. И слышу шаги на лестнице — как будто кто‑то идёт арестовывать меня.
— Это называется дежавю.
— Или перерождение.
Они засмеялись, но в глубине души Данила знал: это не шутка. Их любовь вспыхнула мгновенно, взаимно и чисто, как первая нота в новой песне, и даже тени вокруг них, казалось, стали светлее.
Но следом пришёл кризис: алкоголь, белая горячка, падение в бездну. В наркологической клинике врач, лысоватый мужчина с усталыми глазами, спросил:
— Почему вы пишете такие песни? Они будто из другого времени.
— Потому что я и есть из другого времени, — ответил Данила. — Или часть меня.
Врач кивнул, сделал пометку в карте и сказал:
— Знаете, я верю вам. В нашей профессии иногда приходится верить в невозможное.
Выздоровев, Данила взглянул на мир по‑новому. Теперь он не искал ответов на вопросы, которые не имели слов. Он просто писал — и в каждой строчке звучала древняя мудрость, пропущенная через боль и радость современности, а слова сами складывались в рифмы, будто кто‑то диктовал их сверху.
Однажды Данила сел в поезд и уехал далеко за город, в глухие леса. Там, у костра, в тишине, он вдруг увидел всё со стороны: и жизнь Арсения Воронова, и своё детство, и все знаки, которые игнорировал. Видение было ужасающим: он увидел, как Арсения убили за его стихи — выстрелом в спину, а его кровь впиталась в страницы блокнота. Теперь этот блокнот искал нового носителя, передавая дар и проклятие перерождения. Страницы его шелестели в ушах Данилы, словно напоминая: цикл продолжается.
Его песни теперь слушали не только друзья — они находили отклик в сердцах незнакомых людей, будто касались чего‑то забытого в их душах. Слушатели говорили, что после его концертов им снятся странные сны — о заснеженном Петрограде, о баррикадах, о стихах, которые они никогда не читали.
Годы пролетели, как страницы старого блокнота. Данила состарился, но продолжал писать. Его песни стали легендами, передающимися из уст в уста. В последний день своей жизни он сидел на скамейке в парке, слушая, как ветер напевает старую мелодию. Листья кружились вокруг, складываясь в причудливые узоры, а тени деревьев шептали что‑то на непонятном языке.
— По дороге шёл мужичок… — прошептал он.
И улыбнулся.
Где‑то далеко, в новом городе, младенец открыл глаза. Он лежал в кроватке и смотрел на двух людей, склонившихся над ним. В их лицах было что‑то знакомое — тепло, любовь, вечность.
«Папа… мама…» — прошептал он одними губами, ещё не умея говорить, но уже понимая главное.
Цикл завершился. И начался снова.
*
ИИ "Алиса" по сценарию Славика Огнёва и с его последующими правками.