–Наташа, доцуш, иди домой, на дворе уж хыть глаз вто́рни!
–Сейчас, бабуля, ещё полчасика! –Ну Игорь, ну пусти, бабушка увидит!
–Не увидит, сама говорит - темно, да и сирень закрывает!
–Наташка, кому говорю, иди сюды! Принесёшь в подо́ле, что я твоей матке скажу?!
–Бабушка, я же сказала, скоро приду! –Ну Игорь, ну что ты делаешь, перестань!
Молчаливая борьба, перемежаемая жаркими поцелуями, происходила у
калитки, на лавочке, уютно укрытой от любопытных глаз
головокружительными кустами цветущей сирени. А может голова у меня
кружилась от девчонки-москвички, которую я провожал до дома после танцев
в Подберезенском клубе…
Судьба, а вернее война и последующая за ней голодуха, распорядились так, что множество «детей войны» правдами и неправдами уехало с Псковщины и осело в крупных городах, в основном таких как Ленинград и Москва. Моя мама и двое моих дядьёв уехали под Ленинград, к принявших их родне, а кто-то из Наташиных родителей подался к своим, в Москву. Теперь дети тех детей приезжали на каникулы к бабушкам и дедушкам, возвращаясь как перелётные птицы в свои гнёзда, когда-то разорённые войной. Именно такими были и мы, шестнадцатилетние, я и Наташа, моя любовь этого лета.
–Наташка, последний раз говорю, иди в избу́, выйду с ухватом, побежит твой кобелёк до само́й Гряды! –опять завопила на всё Подберезье Наташкина бабка.
–Откуда она узнала, что я Грядской?
–Ну мы же не в городе, –засмеялась Наташа, –до завтра! Чмок-чмок…
Распрощавшись с девушкой, я сделал напрасный круг по посёлку, тщетно
пытаясь найти своего деревенского друга Саню. Миловавшиеся по укромным
уголкам парочки ясности о местонахождении Сашки и его подруги тоже не
внесли, пришлось идти домой одному.
Бодро прошлёпал пять километров по большаку, размышляя доро́гой как справиться с верёвкой, пропущенной через шлёвки на Наташкиных брюках и завязанной на несколько узлов её предусмотрительной бабкой. С таким препятствием я столкнулся впервые...
У дома дяди Гаврилы свернул с большака налево, в сторону бабушкиной
избы. Дальше следовало проявлять осторожность, чтобы не дай бог не
привлечь внимание кабанов, рывших картошку на участках земли выделенных
Подберезенским с краю Малой Гряды, за бывшей печиной дядьки Вани
Сизакса. В это время у свиней уже были подросшие поросята и встреча с
разгневанной мамашей добром бы не закончилась. На цыпочках, с
нахохлившимся от страха затылком, прошёл полпути, а дальше припустил
бегом.
Сокращая дорогу, перепрыгнул через загороду на придворок
и остановился в растерянности. В просветы тына, со стороны огорода,
поблёскивал огонь. Пожар?! Заглянул в неплотно прикрытый притво́р и
загадка разрешилась. Там, между грядок, побулькивал примитивный
самогонный аппарат, возле которого суетился мой дядюшка Толя, а рядом на
табуретке сидела Бабуля и руководила процессом.
–Ааа, самогон промышляем! –проскрипел я противным голосом.
Дядюшка крутанулся на месте и юркнул за старую баню, а Бабуля вместе с табуреткой завалилась спиной в огуречную грядку:
–Ах ли́хоньки! Игорь, господь с тобой, напужал, аж сердце зашлось!
–Прости Бабуля, я думал вы меня слышали. –Дядюш, хорош ныкаться, свои, выходи!
Дядюшка вышел из-за бани с какой-то веткой в руках и с деловым видом стал помешивать ею угли под бидоном с брагой:
–Да я-то тебя давно почуял, просто мамке говорить не стал.
–Почуял он, как же, молодой ящё, а глухой стал как тетерев от своей работы… –проворчала Бабуля.
–Конспираторы, огонь сквозь забор почти от большака видать!
–Я яму́ говорила, кинь половик на тын, как же, впа́кает он матке… –Лёша
завтрева приезжает со своей молодухой, встретить надо. Да трапится
дро́вы зимой с лесу привезь, аль ещё кака справа, за деньги никто не
хочет, всем бутылку подавай… Ты иди в избу́, там перехватка на столе, да
спать ложись, дело́в мног будет.
Утром, на «десятичасовалом», приехал из ещё один мой дядюшка, Лёша, младший Бабушкин сын. Навалилось дело́в. За день перетащили трактором ещё
крепкую баню, купленную у соседки, тётки Насти, уехавшей доживать свой
век к городской родне. Своя-то, Бабулина, срубленная сразу после войны,
совсем обветшала. Потом копали новый колодец, потом ставили забор,
потом, потом, потом…
Так и не встретились мы больше с Наташей, так и осталось для меня загадкой, что же берегла её бабка за завязанной на три узла верёвкой...