Дима вошёл в ресторан «Золотой фазан» последним. Дверь из матового стекла мягко хлопнула за спиной, отсекая холодный февральский ветер. Внутри пахло дорогим деревом, трюфельным маслом и лёгким, почти неуловимым запахом чужих духов. Официант в чёрном жилете тут же подхватил его пальто, будто оно весило не больше салфетки.
За угловым столом уже сидели трое: Андрей из маркетинга, Лиза из комплаенса и новый директор по развитию — сорокалетний Артём с идеально уложенными волосами и манерой говорить так, будто каждое предложение он предварительно взвешивает на невидимых золотых весах. Дима поздоровался, улыбнулся ровно настолько, насколько требовала субординация, и опустился на стул спиной к залу. Так было удобнее: никто не видит, как он иногда проверяет телефон под столом.
Заказали сразу бутылку красного — не самое дорогое, но и не самое дешёвое. Андрей начал рассказывать про недавний тендер, который они почти выиграли, но в последний момент «кто-то сверху» перекинул проект конкуренту. Лиза закатывала глаза, Артём вежливо кивал, а Дима слушал вполуха. Его взгляд скользил по залу.
И тут он увидел её. Это была его Катя.
Она сидела у окна, в той части зала, которую отделяла от основного пространства декоративная перегородка из матового стекла и живых растений. Свет от уличного фонаря падал ей на щёку, подсвечивая скулу золотистым ореолом. На ней было то самое платье цвета спелой малины, которое она надевала только на очень важные для неё вечера. Дима помнил, как два года назад они спорили в магазине: он говорил, что слишком открытая спина, она отвечала, что «это же просто спина, Дим, успокойся». В итоге платье купили. С тех пор оно висело в дальнем углу гардероба и доставалось примерно раз в год.
Напротив Кати сидел мужчина.
Лет сорока пяти, может чуть старше. Тёмный костюм, не кричащий, но очень уверенный. Седина на висках, аккуратная щетина, которую явно стригут не машинкой, а ножницами у хорошего барбера. Он что-то говорил, чуть наклонившись вперёд, и Катя слушала его с тем выражением лица, которое Дима не видел уже… сколько? Лет семь? Когда она ещё могла вот так — полностью, без остатка — слушать другого человека.
Дима почувствовал, как левая ладонь сама собой сжалась в кулак под столом. Не сильно. Просто до побелевших костяшек.
— Дим, ты с нами? — Лиза тронула его за локоть.
— Да-да, извини. Задумался.
Он заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась деревянной, но в полумраке ресторана это было почти незаметно.
Следующие сорок минут прошли в странном двоении реальности. С одной стороны он кивал, вставлял правильные реплики, даже пару раз удачно пошутил — Андрей громко заржал, Артём одобрительно приподнял бровь. С другой стороны его сознание находилось в пятнадцати метрах отсюда, у того столика у окна.
Катя почти не ела. Только крутила бокал с белым вином, иногда подносила к губам, но едва касалась. Мужчина напротив заказал что-то мясное — Дима видел, как официант ставил перед ним тарелку с аккуратно нарезанной вырезкой. Тот ел неторопливо, уверенно, будто весь этот вечер был давно спланирован и ничто не могло пойти не по сценарию.
Дима поймал себя на том, что считает, сколько раз Катя улыбнулась. Семь. Семь раз за сорок минут. Улыбалась не просто вежливо — улыбалась так, как улыбаются, когда внутри что-то тёплое и живое.
Он вдруг вспомнил, как три месяца назад она сказала: «Мне нужно пару дней съездить к родителям, они соскучились». Он тогда даже не спросил, почему именно в середине недели. Просто кивнул и купил ей билет на «Сапсан». Она вернулась посвежевшая, с каким-то новым блеском в глазах. Сказала, что «мама заставляла есть её пироги, вот и всё». Дима тогда поверил. Или сделал вид, что поверил.
Официант принёс счёт. Артём галантно выхватил бумажку из рук заявив, что «в следующий раз вы меня угощаете». Все засмеялись. Дима тоже засмеялся — ровно на полтона громче, чем требовалось.
— Пойду умоюсь, — сказал он, поднимаясь.
Никто не удивился. Деловые ужины всегда заканчиваются походами в уборную и долгими прощаниями в гардеробе.
Он пошёл не в уборную.
Сначала медленно прошёл вдоль барной стойки, будто разглядывая бутылки. Потом свернул к той самой перегородке из растений. Остановился в двух метрах от их столика, спиной к залу, лицом к окну. Сделал вид, что читает сообщение в телефоне.
Катя его не видела. Она смотрела на мужчину напротив и говорила что-то тихо, почти шёпотом. Тот ответил — Дима не расслышал слов, но интонация была тёплой, обволакивающей. Потом мужчина протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Не сильно, не властно. Просто накрыл. И Катя не убрала руку.
Дима почувствовал, как внутри что-то треснуло. Не громко. Не драматично. Просто треснуло, как старое стекло, которое ещё держится, но уже никогда не будет целым.
Он развернулся и пошёл обратно. Проходя мимо их столика, нарочно замедлил шаг. Катя подняла глаза.
Секунда.
Две.
Её лицо изменилось не сразу. Сначала просто удивление — «о, знакомое лицо». Потом узнавание. Потом — молниеносный, почти панический ужас.
Дима не остановился. Просто кивнул — коротко, как кивают случайным знакомым в лифте. И пошёл дальше.
За столом его ждали.
— Всё нормально? — спросила Лиза.
— Да, просто голова немного… — он коснулся виска. — Наверное, вино ударило.
Артём понимающе кивнул:
— Бывает. Может, кофе на посошок?
— Нет, спасибо. Пора домой.
Он попрощался быстро, почти резко. Андрей даже обиделся:
— Ты чего, Димыч, даже десерт не дождался?
— Завтра важный день, — отрезал Дима и пошёл к гардеробу.
На улице было холодно. Он застегнул пальто до самого верха, но всё равно мёрз. Не от ветра. От другого.
Дома Катя появилась через два часа и четырнадцать минут.
Дверь открылась почти беззвучно — только лёгкий вздох старого замка. Она не сняла туфли сразу. Просто стояла в прихожей, держась за стену, будто боялась, что пол уйдёт из-под ног. Сумочка упала с плеча и глухо стукнулась о плитку.
Свет на кухне горел — единственное жёлтое пятно в чёрной квартире.
Катя медленно прошла вперёд. Остановилась на пороге. Увидела его.
Дима сидел за столом, не шевелясь. Руки лежали перед ним — большие, тяжёлые, бессмысленные. Он не смотрел на неё. Смотрел в точку на столешнице, где когда-то она вырезала сердечко ножом для масла — в ту первую зиму, когда они смеялись до слёз над своей собственной глупостью.
— Дим… — голос её сломался уже на первом слоге.
Он не ответил. Только веки дрогнули.
Катя сделала шаг. Ещё один. Платье шуршало, предательское, теперь казавшееся слишком ярким, слишком живым для этой мёртвой кухни.
— Ты видел, — прошептала она. Не вопрос. Приговор.
Дима наконец поднял взгляд.
В его глазах не было ярости. Не было презрения. Только что-то огромное, чёрное, бездонное — как будто внутри него провалилось всё, что когда-то держало его на плаву.
— Я видел, — сказал он тихо. — Каждую секунду. Как ты улыбаешься ему так, как мне уже не улыбаешься. Как ты смотришь на него так, будто он — это кислород, а я — просто воздух, которым дышат по привычке.
Катя всхлипнула — резко, болезненно, будто её ударили под дых.
— Я не… я не хотела… — она задыхалась. — Это было как… как будто я снова могу дышать. Полной грудью. А с тобой… с тобой я всё время боялась сделать слишком глубокий вдох, потому что вдруг ты заметишь, что мне тесно…
Слёзы полились сразу — горячие, обжигающие. Она даже не пыталась их вытереть.
Дима встал. Очень медленно. Подошёл к ней. Остановился в полушаге.
Она подняла лицо.
— Скажи, что ненавидишь меня, — почти взмолилась она. — Скажи, что хочешь, чтобы я ушла. Скажи хоть что-нибудь страшное. Только не молчи.
Он протянул руку. Коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва ощутимо. Она задрожала всем телом.
— Я не ненавижу тебя, — сказал он. Голос треснул. — Я просто… умер. Только что. Прямо здесь. Пока ты ехала домой в такси, я сидел и чувствовал, как внутри что-то кончается. Навсегда. И знаешь что самое страшное?
Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись.
— Я всё ещё люблю тебя. Так сильно, что это уже не любовь. Это болезнь. И я не знаю, как от неё вылечиться.
Катя зарыдала — громко, по-детски, уткнувшись ему в грудь. Руки её вцепились в его рубашку так, будто если отпустит — он исчезнет.
— Не уходи, — шептала она в ткань. — Пожалуйста. Я всё исправлю. Я брошу всё. Я буду другой. Я стану такой, какой ты меня любил вначале…
Дима обнял её. Очень крепко. На мгновение показалось, что он сейчас скажет «останься», «всё будет хорошо», «мы справимся».
Но вместо этого он тихо, почти беззвучно произнёс ей в волосы:
— Я не могу больше притворяться, что мне хватает крошек твоего тепла.
Он отстранился. Медленно, но неотвратимо. Её пальцы цеплялись за рубашку, но он разжал их — один за другим, очень осторожно, как будто боялся сломать.
Катя упала на колени. Прямо на холодный кафель. Платье расплылось вокруг неё тёмно-малиновым пятном.
— Дима… — она тянула к нему руки. — Не уходи. Я умру без тебя. Правда умру.
Он смотрел на неё сверху вниз. Слёзы наконец прорвались и у него — одна, вторая, молча скатились по щекам и упали ей на волосы.
Катя завыла — низко, животно, закрыв лицо руками.
Дима сделал шаг назад. Ещё один.
— Я пойду спать в кабинет, — сказал он. Голос уже почти не дрожал. — Утром… утром я соберу вещи. Если ты захочешь поговорить — постучи. Если нет… я уйду тихо. Без сцен. Без криков.
Он повернулся.
Сделал три шага к коридору.
Остановился.
Не оборачиваясь, сказал:
— Я любил тебя так сильно, Катя… что даже сейчас, когда всё кончено, мне больно только за тебя. Не за себя. За тебя.
И ушёл.
Дверь кабинета закрылась — тихо, окончательно.
Катя осталась одна на кухонном полу. В платье.
За окном шёл снег.
А в её груди что-то кричало — долго, без остановки, без надежды на ответ.