Керем замер на пороге. В глазах — смесь удивления и тревоги. Он медленно переступил через порог, не отрывая взгляда от Зейнеп.
— Что ты тут делаешь? — голос его звучал глухо, будто издалека.
Зейнеп подняла на него заплаканные глаза. Губы дрожали, слова давались с трудом.
— Я… я думала… ты сказал… тут склад вещей. А тут… склад воспоминаний. — Она обвела рукой комнату, где каждый предмет шептал о прошлом. — Ты сохранил всё. Даже стикеры. Даже это письмо…
Керем сглотнул. Шагнул ближе, но остановился, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента.
— Ты не должна была это видеть, — тихо сказал он. — Это… личное.
— Личное? — Она всхлипнула, сжимая в руках куклу и лист бумаги. — А разве у нас есть что‑то не общее? Мы взрослые люди, Керем, а поговорить не можем. Что мы натворили с нашей любовью? — Голос сорвался. — Я такая дура. Эгоистка. Прости меня. Прости за всё.
Она закрыла лицо руками, плечи содрогались от беззвучных рыданий.
Керем наконец подошёл. Осторожно убрал пряди волос с её лица, вытер слёзы большим пальцем. Его собственные глаза блестели.
— Нет, красивая моя. Это я дурак. Я сдался. Уехал. Устал бороться. — Он опустился перед ней на колени, но не переставал держать её лицо в своих руках и гладить её волосы. — И этот дурацкий брак с Джейн… Я знаю, ты узнала. Это был фиктивный брак… для дела!
Она посмотрела на него — в её взгляде смешались боль и надежда.
— Я звонила несколько раз… она отвечала! Сказала, что вы женитесь… просила не беспокоить, — прошептала она. — А я беременна… Мелис наговорила гадостей, и зная что ты уехал, рассказала, что ничего не было между вами… Мне было очень страшно… Дедушка кричал, что я такая же, как и мать, и требовал избавиться…мама с папой в были в ярости — Зейнеп практически рыдала.
Керем поднял голову вверх, чтобы сдержать слёзы, ладони сжались в кулаки в беспомощной ярости. Он представил, что пережила его сильная девочка. Ему хотелось сейчас крушить всё вокруг, но защитить её — ту, испуганную, 18‑летнюю… такую одинокую.
— Я думал, что потерял тебя, — признался Керем. — Твой публичный отказ там, на выпускном, лишил меня надежды. Мне было невыносимо больно: ты верила всем, но только не мне, а я не мог доказать свою невиновность. Я хотел убежать из этого города, где всё дышало тобой, а на самом деле… — Он замолчал, подбирая слова. — На самом деле я просто бежал от себя…
Зейнеп провела пальцами по его щеке.
— Мы оба были ранены и не слышали голос разума. Наши сердца кровоточили, и кроме нас самих помочь нам никто не мог. Но, может… может, ещё не всё потеряно?
Керем прижал её руку к своей груди.
— Я люблю тебя, Зейнеп. Всегда любил. Даже когда говорил, что нет. Даже когда пытался забыть.
— И я люблю тебя, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Даже когда отчаянно думала, что ненавижу. Всегда любила…
Керем отстранился, посмотрел на игрушку в её руке, затем на письмо, осторожно провёл пальцами по её щеке, стирая последние слёзы. В его взгляде больше не было тени сомнений — только бесконечная нежность и тепло, которое так долго пряталось за стеной обид. Он заметил, как дрожат её ресницы, как чуть подрагивают губы — и сердце сжалось от осознания, сколько боли он невольно причинил ей.
— Прости меня, — тихо произнёс он, склоняясь к ней. Его голос звучал хрипловато, будто он долго не говорил о самом важном. — Я так устал от этой борьбы. От того, что мы раним друг друга вместо того, чтобы любить.
Зейнеп подняла глаза — в них больше не было боли, только светлая грусть и робкая надежда. Она коснулась его лица, провела кончиками пальцев по линии скулы, по щетине, которая слегка покалывала кожу. Ощутила, как под её ладонью чуть заметно пульсирует жилка на его виске.
— И ты прости, — прошептала она. — Я была слепа. Боялась поверить, боялась повторения той боли.
Он улыбнулся — впервые за долгое время искренне, без маски иронии или раздражения. В уголках его глаз собрались тонкие лучики морщинок, которые она так любила.
— Люблю, — сказал он твёрдо. — Всегда любил. Ты — моя Вселенная, Зейнеп.
Она не ответила словами. Вместо этого наклонилась и нежно поцеловала его в уголок губ. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но оно прожгло их обоих, как искра, упавшая на сухую траву.
Керем замер на мгновение, а затем его губы нашли её губы — уже не робко, а с жаром, который копился в нём годами разлуки. Он обнял её так крепко, будто боялся, что она исчезнет, и прижал к себе, чувствуя, как её руки обвивают его шею, притягивают ещё ближе.
Их поцелуи становились всё глубже, отчаяннее — как будто они пытались загладить все потерянные дни, все невысказанные слова. Керем провёл ладонями вдоль её спины, ощущая каждый изгиб, каждую дрожь, которая пробегала по её телу. Его пальцы запутались в её волосах — мягких, чуть растрепавшихся локонах, пахнущих жасмином и чем‑то неуловимо родным.
Зейнеп тихо вздохнула, когда он на мгновение отстранился, чтобы посмотреть на неё. В его глазах читалось восхищение — такое, какое она не видела уже давно. Солнечный луч, пробившийся сквозь занавески, заиграл золотистыми бликами в её тёмных волосах.
— Ты прекрасна, — выдохнул он. — Даже когда сердишься, даже когда споришь со мной… Ты самая прекрасная женщина на свете. Моя женщина!
Она улыбнулась, и эта улыбка растопила последние льдинки между ними.
— А ты — самый упрямый мужчина, — ответила она, но в голосе не было упрёка, только нежность. — Мой единственный мужчина. Но я люблю тебя таким.
Керем рассмеялся — тихо, счастливо — и снова поцеловал её, поняв смысл её слов. На этот раз — медленно, смакуя каждое мгновение. Его руки скользили по её плечам, спускались к талии, ласкали кожу через тонкую ткань платья. Зейнеп отвечала тем же: её пальцы пробежались по его шее, скользнули под рубашку, ощущая тепло его кожи, биение сердца — частое, неровное, как и её собственное.
Керем забрал из её рук письмо и куклу и осторожно опустил её на покрывало, на мгновение замер, любуясь: её волосы разметались по подушке, глаза блестели, губы были чуть приоткрыты, дыхание участилось. Он заметил маленькую родинку у основания шеи — и наклонился, чтобы коснуться её губами.
— Можно? — спросил он шёпотом, давая ей последний шанс остановиться. Его дыхание щекотало кожу, вызывая россыпь мурашек.
— Да, — так же тихо ответила она. — Навсегда.
Он склонился над ней, целуя лоб, веки, кончик носа, губы. Каждое прикосновение было наполнено любовью, которую они так долго прятали. Его ладони гладили её руки, плечи, спину — не спеша, изучая заново, запоминая. Зейнеп запустила пальцы в его волосы, притянула к себе для нового поцелуя. Их дыхание смешалось, сердца забились в одном ритме. Она чувствовала, как напряжение последнего месяца тает, растворяется в тепле его рук, в нежности его ласк.
Керем медленно провёл губами вдоль её шеи, вызывая волну мурашек. Его пальцы расстегнули пару пуговиц на её блузке, но не резко, а с благоговением, словно он прикасался к чему‑то священному. Зейнеп помогла ему, приподнимаясь, чтобы он мог снять ткань, обнажая кожу. Лёгкий аромат её тела — тонкий, цветочный — смешивался с его древесным запахом.
— Ты такая красивая, — снова прошептал он, любуясь ею. — Каждая линия твоего тела — как произведение искусства.
Она покраснела от этих слов, но не спряталась — наоборот, подалась навстречу его прикосновениям. Её руки скользнули под его рубашку, погладили спину, плечи, заставляя его вздрогнуть от удовольствия. Кончиками пальцев она ощутила шрам на его плече — старый след той аварии — и осторожно провела по нему, словно исцеляя.
— Не скрывай ничего больше, — попросила она. — Будь со мной. Полностью.
— Всегда, — ответил он, и в этом слове было обещание.
Их объятия стали крепче, поцелуи — жарче, но даже в страсти они не теряли нежности. Каждое движение было наполнено признанием: «Мы обрели друг друга снова». Керем целовал её плечи, руки, живот, шепча слова любви, которые так долго держал в себе. Зейнеп отвечала стонами, прикосновениями, взглядом, полным обожания.
Когда они наконец слились воедино, это было не просто физическое соединение — это было возвращение домой. Они двигались в едином ритме, забывая обо всём, кроме тепла тел, биения сердец, дыхания друг друга. В комнате пахло жасмином, деревом и чем‑то ещё — тем особенным, что бывает только между любящими.
Позже, когда дыхание успокоилось, а сердца замедлили свой бег, Керем прижал её к себе, укрывая их обоих покрывалом. Зейнеп устроилась у его груди, слушая, как ровно бьётся его сердце. Она провела пальцем по его ключице.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— За что? — спросил Керем , перебирая пряди её волос.
— За то, что настоял на браке. За то, что любишь. За то, что сохранил эти воспоминания, благодаря которым мы нашли дорогу друг к другу.
Он поцеловал её макушку.
— Мы всегда будем находить её, — пообещал он. — Потому что наша любовь сильнее любых бурь. Потому что настоящая любовь умеет прощать, исцелять и возрождаться из пепла обид.
Зейнеп почувствовала, как напряжение последних месяцев окончательно покидает её, сменяясь покоем. Она закрыла глаза, вслушиваясь в мерное дыхание Керема, и улыбнулась — впервые за долгое время по‑настоящему счастливо.
Вдруг лицо Зейнеп омрачила одна догадка, она поднялась на локтях и нависла над мужем
-Перед тем как ты меня соблазнил, я забыла выяснить одну деталь…
-Я? Соблазнил? -госпожа Сайер, по-моему Вы что то путаете … Керем рассмеялся!
Зейнеп закрыла ладошкой ему рот и потребовала: -не смей смеяться , это серьезно !
Керем кивнул и перестал смеяться!
-меня волнует вопрос твоих заек с теми тошнотворно вонючими духами!
Керем уставился на неё в недоумении , а потом с трудом сдерживая смех сказал
—Каких заек? -Керем притворно удивился .
-Кереееем
-Ладно, я вынужден тебе признаться, Керем повинно опустил голову, вздохнул , помолчал несколько секунд… Зейнеп смотрела на мужа со смесью страха и возмущения
-Диван в моем кабинете в офисе чертовски неудобный, а духи и правда вонючие, я попросил секретаршу купить, но у неё оказался ужасный вкус..
Зейнеп заколотила кулачками по стальной груди Керема и завопила
-Подлый интриган…
Керем заразительно смеялся -Иди ко мне, единственная моя,- попытался поцеловать жену, Зейнеп с возмущением сопротивлялась, но их борьбу прервал звук въезжающей, во двор особняка, машины…
Они посмотрели друг на друга и одновременно выдохнули:
— Масал…
Они спешно оделись и поспешили из комнаты.
Зейнеп машинально схватила с собой куклу, которая одиноко валялась на полу.
Но подняться по лестнице из бывшей комнаты Керема они не успели: Масал и Гюнеш уже вошли в дом.
Масал удивлённо округлила глаза:
— О‑о‑о, а что вы там делали?
Гюнеш, посмотрев на них, всё понял…
— А мы… — Керем лихорадочно искал причину их совместного нахождения внизу. Глаза его просто полыхали счастьем!
— А мы искали куклу, — вдруг выпалила Зейнеп, пряча взгляд от Гюнеша, и протянула дочке пару к ее кукле.
Глаза Масал загорелись от восторга. Она схватила подарок и помчалась с криком:
— Ка‑а‑атя, посмотри, что мама с папой нашли!
Гюнеш остался смотреть на счастливую парочку перед собой с хитрой улыбкой.
— Ну, мне про куклу рассказывать не надо…
— Мне нужно было сбросить напряжение … Я пошёл вниз… Там груша… Зашёл…а там Зейнеп, — бессвязно начал оправдываться Керем.
Зейнеп спряталась за его спиной и прыснула от смеха:
— Керем, что ты несёшь…
— Угу, понял, — ответил Гюнеш. Он еле сдерживая смех.
— А Зейнеп что там хотела сбросить?
Зейнеп с возмущением посмотрела на деверя:
— Гююююнеш!
— Зейнеееп!
Керем вдруг заметил, что руки Гюнеша заняты пакетами — из одного очень большого и очень известного торгового центра!
— А вы почему так долго? — попытался сменить тему Керем.
Гюнеш посмотрел на пакеты, потом на брата:
— Да так, с племяшкой пошопились немного, — улыбнулся он.
Тут открылась входная дверь, и охранники внесли ещё дюжину пакетов!
— Обалдеть, Гюнеш, это называется «немного»? — Керем был немного шокирован.
Зейнеп стукнула его по плечу:
— А сам‑то? Забыл, как скупил всё, на что падал взгляд Масал?
— Я отец, — с гордостью проговорил Керем.
— Я рад, что вы поговорили, — тихо сказал Гюнеш.
Зейнеп с Керемом переглянулись, взялись за руки, и все трое пошли в гостиную, где ураган по имени Масал уже разбирала пакеты и устраивала показ мод для Кати.
Вечерний ужин в особняке Сайеров впервые за долгое время не напоминал заседание военного трибунала. Атмосфера изменилась — стала почти осязаемой от того электричества, которое искрило между Керемом и Зейнеп.
Керем сидел во главе стола, его внимание было сосредоточено на жене. Он смотрел на неё открыто, не скрывая собственнического блеска в глазах. Его рука то и дело «случайно» накрывала её ладонь на скатерти, а пальцы выводили невидимые узоры на её запястье. Зейнеп же светилась изнутри. Тот лихорадочный румянец, который не сходил с её щёк после их «разговора» в подвальной комнате, выдавал её с головой.
Гюнеш, сидевший напротив, едва сдерживал усмешку. Он переглянулся с Катей, и подмигнул ей. Всем в этой комнате было ясно: ледниковый период закончился, началось глобальное потепление.
— Папа, а почему ты всё время улыбаешься? — Масал подозрительно прищурилась, переводя взгляд с отца на мать.
Керем рассмеялся — громко и искренне:
— Я сегодня нашёл кое‑что очень ценное на складе ненужных вещей.
— Мою новую куклу? — поинтересовалась Масал.
— Почти, принцесса. Свою старую занозу…
Зейнеп под столом чувствительно пихнула его ногой в лодыжку, и Керем лишь шире улыбнулся, не сводя с неё победоносного взгляда.
Когда Масал была уложена, а дом погрузился в уютный полумрак, Керем перехватил Зейнеп в коридоре, когда она направлялась к своей спальне. Он прижал её спиной к стене, заключая в кольцо своих рук.
— Итак, — хрипло начал он, наклоняясь к самому её уху. — Твои вещи уже переехали?
Зейнеп приподняла бровь, стараясь сохранить серьёзное лицо, хотя губы предательски подрагивали:
— Прости? Куда именно они должны были переехать?
— В нашу спальню, Зейнеп. В большую кровать, где подушки пахнут мной, — он притянул её ближе за талию. — Я требую немедленной репатриации супруги.
Зейнеп со смешком упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бешено колотится его сердце:
— Ого, какие громкие слова! «Требую», «репатриация»… Господин Сайер, вы не на совете директоров.
— Я серьёзно, — он попытался сделать строгое лицо, но его выдавали смеющиеся глаза. — Там слишком много места. Я сегодня чуть не потерялся в одеяле. Это вопрос безопасности, понимаешь?
Зейнеп звонко рассмеялась, запрокинув голову:
— Хорошая попытка, Сайер. Но нет. Я остаюсь у себя.
Керем замер, картинно нахмурившись:
— Это после того, что было днём? После того, как мы… ну, ты сама знаешь? Это предательство!
Зейнеп обвила руками его шею, играя с волосами на его затылке. Её взгляд стал лукавым и провокационным:
— Послушай меня, Керем Сайер. Секс — это, конечно, прекрасный аргумент, но это ещё не повод для переезда. Это было… скажем так, временное перемирие на нейтральной территории.
Керем прищурился, в его глазах вспыхнул азартный огонёк:
— Согласен. Пошли жить на нейтральную территорию, — и Керем начал подталкивать Зейнеп в сторону подвала…и возмущаться -какое «временное перемирие»? Ты издеваешься? Да там искры до сих пор в подвале летают! Как бы пожара не случилось! Что тебе ещё нужно, женщина?
Зейнеп на мгновение стала серьёзнее, хотя улыбка всё ещё пряталась в уголках её губ:
— Я хочу романтики, я хочу свиданий, я хочу, чтобы ты бесился от ревности, когда я не беру трубку…
— Я и так бешусь! — возмутился Керем.
— Значит, будешь ещё больше, кстати узнай у своей секретарши где она купила этот «прекрасный» аромат, пожалуй я приобрету себе — она чмокнула его в кончик носа и ловко выскользнула из его объятий. — Доброй ночи, господин муж. Увидимся завтра на завтраке.
Она скрылась за дверью своей комнаты, оставив Керема стоять в пустом коридоре с глупой улыбкой на лице. Он потёр затылок, глядя на закрытую дверь:
— Не повод для переезда, значит? — пробормотал он себе под нос, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Романтики хочешь?— Ну хорошо, Зейнеп Сайер. Игра началась. Завтра я закажу столько цветов, что ты не сможешь выйти из своей комнаты, не споткнувшись о розы.
Он развернулся и пошёл к лестнице, насвистывая какую‑то мелодию. Он знал: она уже его. И этот «штурм крепости» обещал быть самым приятным занятием в его жизни.
Когда особняк Сайеров уже погрузился в сон, Катя вышла на кухню: ей не спалось, и она решила заварить чай. Она уже налила кипяток в чайник для заварки, когда дверь тихо скрипнула. Она не обернулась — по тяжёлому, уверенному шагу она узнала бы его из тысячи.
— В этом доме чайник никогда не остывает, — негромко произнёс Гюнеш, останавливаясь у порога.
Катя замерла, сжимая ручку заварника.
— В этом доме слишком много тех, кто не спит по ночам, господин Гюнеш.
— «Господин»? — он усмехнулся, подходя ближе. От него пахло холодным ночным воздухом и дорогим табаком. — В Петербурге ты называла меня иначе.
— В Петербурге мы были другими, — Катя наконец повернулась, стараясь сохранять спокойствие. — Там вы были просто человеком, который приносил тепло. А здесь… Здесь вы Сайер. А я — няня вашей племянницы.
— Ты никогда не была «просто няней», Катя. И ты это знаешь, — Гюнеш сократил расстояние, заставляя её вжаться в край столешницы. — Помнишь ту ночь перед моим отъездом в Штаты? Когда на улице был такой мороз, что птицы падали на лету?
Катя отвела взгляд, но он осторожно коснулся её подбородка, заставляя смотреть на него.
— Я помню, что мы обещали забыть тот вечер, — прошептала она.
— Я соврал, — его голос стал хриплым. — Я не забыл ни одной секунды. Ни того, как ты дрожала, ни того, как я почти коснулся твоих губ. Я остановился, потому что знал: если продолжу ещё минуту — не смогу тебя отпустить. Но я знал, что ты не сможешь уехать со мной.
— А сейчас? — Катя набралась смелости и посмотрела ему прямо в глаза. — Сейчас я смогу уехать с Вами ? Или Вы в Стамбуле решил обосноваться?
Гюнеш криво усмехнулся, его большой палец медленно погладил её нижнюю губу.
— Стамбул не мой город. Мне тут тесно и некомфортно. Но если у меня будет причина остаться, я готов рассмотреть…
Катя почувствовала, как по коже пробежали мурашки.
— Вы — Сайер, Гюнеш. Ваша семья… Керем‑бей, Севим‑ханым, Зейнеп… Они не поймут.
— Керем с Зейнеп сейчас слишком заняты тем, что пытаются склеить свою жизнь, — Гюнеш наклонился к самому её уху, обжигая дыханием. — А на мнение остальных мне плевать так же сильно, как и всегда. Скажи мне… Ты всё ещё хранишь ту цепочку с кулоном, которую я оставил на столе в твой день рождения?
Катя сглотнула, рука непроизвольно потянулась к вырезу платья, где под тканью скрывался золотой лепесток.
— Я никогда её не снимала.
Гюнеш победно улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от холодного детектива. Только мужчина, который наконец‑то вернулся за тем, что принадлежит ему.
— Значит, ничего ещё не закончилось, Катюша, — тихо произнёс он. — Всё только начинается — здесь.
Его губы накрыли её — жадно, требовательно, снося все барьеры, которые они строили годами.