Той зимой стужа стояла такая, что птицы замерзали на лету и падали в снег каменными комочками. Лес трещал от мороза, звери жались друг к другу, а в избушке на курьих ножках Баба-Яга сидела у печи, закутавшись в три тулупа, и злилась.
Злилась она страшно. Во-первых, дрова отсырели и дымили, а не горели. Во-вторых, запасённые с осени солёные рыжики кончились. А в-третьих и главных, Кощей Бессмертный, старый хрыч, пригласил её на блины в свою ледяную крепость, а сам возьми и проспи. Проспи, понимаешь, Масленицу! Забыл, что в гости звал. Сиди теперь, дуй на золу.
— Ишь ты, — ворчала Яга, помешивая в котле пустую воду. — Блинники нашлись! Без меня блины печь! Да я, может, сама Масленицу придумала, когда ещё и блинов-то не было, а были лепёшки из жёлудей!
Вручала, конечно. Но от злости и одиночества любая старуха способна наврать.
И вдруг — стук в дверь. Не робкий, не мышиный, а крепкий такой, хозяйский.
— Кого там леший принёс? — гаркнула Яга, но с печи слезла, когти поправила, платок на голове одёрнула. Всё-таки гость.
Открыла — и обомлела.
На пороге стояла женщина. Не простая — красивая до невозможности. Лицо круглое, румяное, как только что испечённый блин, глаза синие-синие, будто в них небо весеннее отражалось, волосы русые, по плечам рассыпаны, а на голове — венок не из цветов, а из золотистых колосьев, перевитых сухими травами. Одетта она была в сарафан, расшитый солнышками, а в руках держала сковородку. Чугунную, тяжёлую, но чистую, до блеска начищенную.
— Здравствуй, Яга, — сказала женщина, и голос её был как ручей: звонкий и тёплый. — Принимай гостью.
— Ты кто такая будешь? — нахмурилась Яга, хотя уже догадывалась.
— Я — Масленица. Честная, широкая, боярыня-маслена. Замёрзла я у тебя на пороге стоять. Пустишь?
Яга аж поперхнулась. Масленица — к ней? Да такого отродясь не бывало. Масленица по городам да деревням гуляет, блины печёт, народ веселит, зиму провожает. А в лес, к нечисти, не захаживает.
— Ты чего, с ума спрыгнула? — спросила Яга прямо. — Или перепутала чего? Тут изба моя, а не царский терем.
— Не перепутала, — вздохнула Масленица. — Пусти. Устала я. Сил нет. Семь дней в люди гулять — это тебе не шутка. А тут ещё мороз лютует, сил моих весенних не хватает его перешибить. Дай обогреться. А я тебе блинов испеку. Настоящих. С припёком.
Слово «блины» подействовало на Ягу, как заклинание. Она посторонилась, пропуская гостью.
Масленица вошла в избу, огляделась. Вроде и не побрезговала, хотя у Яги, сами понимаете, не курорт: в углах паутина с черепами, на полках сушёные мыши, в печи зола вековая. Поставила Масленица сковородку на стол, сняла с головы венок-солнышко, повесила на гвоздь у двери.
— Давай, — говорит, — хозяюшка, муку. И яйца. И молоко, если есть.
— Откель у меня молоко? — огрызнулась Яга. — Я коза, что ли? У меня мыши, вон, сушёные. Хочешь — мышей насуши?
— Не хочу, — улыбнулась Масленица. — Тогда давай, что есть. Ты ж ведьма, неужели не колданешь?
Яга задумалась. Колдануть-то можно. Но для блинов нечистая сила не больно помощник. Блины — дело чистое, солнечное, земное. Тут своя магия нужна.
— Ладно, — крякнула она. — Есть у меня заначка. Для особого случая.
Полезла в подпол, достала мешочек с ржаной мукой, заговорённой ещё на Кузьму-Демьяна. Яйца — не простые, а от курицы Рябы, той самой, что золотые несла, но потом перевелась на обычные. Молоко — козье, но не от простой козы, а от той, что с чёртом на болоте паслась. Жирное, густое.
Масленица посмотрела на продукты, хмыкнула, но ничего не сказала. Замесила тесто, и пошла по избе такая волна — не магия, не колдовство, а что-то другое. Тёплое, домашнее, забытое. Яга даже носом зашмыгала.
— Ты чего? — спросила Масленица, ловко наливая тесто на сковороду.
— Да так, — отвернулась Яга. — Просто дым глаза ест.
Не было никакого дыма. Печь она не топила.
Первый блин — комом. Это у всех так. Масленица его не выбросила, как другие делают, а положила на окошко.
— Это домовому, — пояснила. — Пусть тоже порадуется. Он у тебя тут есть?
— А то, — буркнула Яга. — За печкой живёт, лысый. Вредный, но свой.
Второй блин вышел ровный, кружевной, румяный. Масленица перевернула его в воздухе, и он шлёпнулся обратно на сковородку, как положено.
— Это тебе, хозяйка. За приют.
Яга взяла блин, подула на него, откусила кусочек. И случилось с ней что-то странное. Вспомнилось ей вдруг, как она сама молодой была. Не ведьмой ещё, а девкой-сиротой, у чужих людей жившей. И как однажды на Масленицу добрая тётка дала ей блин с творогом — первый в жизни, который сама не пекла, а ей дали просто так. Тёплый, сладкий, с хрустящим краешком. Она тогда весь день этот край берегла, по чуть-чуть откусывала, чтобы дольше вкус во рту держался.
— Ты чего, старая? — спросила Масленица, заметив, что у Яги глаза заблестели. — Блин не нравится?
— Нравится, — хрипло ответила Яга. — Пеки давай, не отвлекайся.
Масленица пекла и пекла. Блины громоздились стопкой, пахло маслом, мукой и ещё чем-то неуловимым — может быть, приближающейся весной. На столе появилась сметана (Масленица сходила в погреб и нашла там забытый горшок), варенье из шишек (Ягина гордость), солёные рыжики (оказывается, не все съели, просто Яга забыла, в каком углу спрятала).
Сидели они за столом, две совершенно разные, даже враждебные по сути своей сущности, и ели блины. Масленица — аккуратно, сворачивая трубочкой, Яга — по-старушечьи, прихлёбывая чай из блюдца и кроша блин в рот беззубыми дёснами.
— Спасибо, — сказала Масленица, отодвигая тарелку. — Отогрелась я у тебя. Силы вернулись. Теперь и Зиму прогоню, и Весну приведу. Ты как? Не хочешь со мной в город пойти? Проводить Зиму, встретить меня как полагается?
Яга хмыкнула:
— Меня там не любят. Боятся.
— Не бойся ты, — улыбнулась Масленица. — Там люди простые, весны ждут. Им не до страхов. А ты приди не как Баба-Яга, а как бабушка из лесу. С блинами. Угостишь детишек — они и перестанут бояться.
— Детишек? — переспросила Яга. И вдруг засмущалась. — Ну, не знаю... Я ж не умею с детишками-то. Я их только пугать умею.
— А ты не пугай. Ты блинами корми. Это самое главное умение.
Подумала Яга, подумала — и согласилась.
Наутро они вместе вышли из избушки. Масленица — в своём солнечном наряде, венок надела. Яга — в чистом платке (из сундука достала, ещё бабушкин), с туесом блинов за плечами. Ступу оставила, пошла пешком. Ноги, правда, костяная, скрипела, но ничего, дошла.
В городе народ гулял. Чучело Зимы стояло на площади, высокое, соломенное, в драных лохмотьях. Вокруг плясали, пели, в снежки играли. Когда Масленицу увидели — закричали, заулюлюкали, окружили.
А за ней, чуть поодаль, стояла Яга. Сгорбленная, нос крючком, из-под платка седые космы торчат.
Дети сначала испугались, притихли. Но Яга развязала туес, достала блин, горячий ещё, и протянула самому смелому мальчишке:
— На, ешь. Не бойся. Я сегодня добрая. Масленица велела.
Мальчишка взял, откусил, улыбнулся. И через минуту Ягу окружила толпа ребятишек, каждый тянул руку за блином. А она раздавала и ворчала:
— Ишь ты, налетели, как вороны на падаль... Тише вы, всем хватит! Не толкайтесь, а то в лягушку превращу!
Никого не превратила. Блины кончились быстро, а дети всё не расходились, смотрели на неё с любопытством.
— А правда, что у тебя избушка на курьих ножках? — спросила какая-то девочка.
— Правда.
— А показать можешь?
— Могу, — подумав, ответила Яга. — Но потом. Весной. Когда растает всё, приезжайте в лес, к старому дубу. Там она и стоит. Только гостинцы берите. Без гостинцев не пущу.
Вечером, когда сожгли чучело Зимы и потемнело небо, Масленица подошла к Яге, что сидела на завалинке и грела костяную ногу у догорающего костра.
— Ну что, довольна?
Яга покосилась на неё:
— А то. Детишки-то славные. Не все, конечно, попадаются вредные. Но большинство ничего.
— Приходи теперь каждый год, — сказала Масленица. — Место твоё будет. У меня без тебя праздник не праздник. Кто ж ещё блины печь умеет, как не ты?
— Да я... — начала было Яга, но осеклась. — Ладно. Уговорила. Буду приходить.
Ушла Масленица в свой круг, в хороводы, в песни. А Яга ещё долго сидела у костра, грела ногу и думала о том, что весна, оказывается, пахнет не только талым снегом, но и блинами, и детским смехом, и чем-то ещё, для чего у неё и названия не было.
А когда совсем стемнело, встала, поправила платок, свистнула ступу — та прилетела из лесу, шлёпнулась рядом, подняв снежную пыль. Забралась Яга в ступу, вздохнула, оглянулась на огоньки города и полетела домой, в свою избушку на курьих ножках.
Влетела в избу — а там пахнет блинами до сих пор. И тепло. И в углу, на окошке, первый блин, что Масленица домовому положила, цел. Не съел, лысый. Поберег для неё, что ли?
— Ишь ты, — пробормотала Яга. — Жить, оказывается, можно.
Забралась на печь, укрылась тулупом и заснула. И спала без снов, спокойно, как не спала уже много-много лет. А снилась ей весна.