Глава 2: Эхо как ловушка
Лев стоял в дверях комнаты Лизы, вцепившись в косяк так, что суставы побелели. Девочка уже не плакала, она с любопытством тыкала пальцем в черный экран телевизора.
«Он умер, пап?»
«Просто устал, — голос Льва звучал неестественно ровно. — Иди порисуй в кухне. Я сейчас».
Он выдернул вилку телевизора из розетки, отнес мертвый ящик в коридор. Рутинное действие помогло подавить панику, которая, как черный газ, пыталась заполнить его изнутри. Они здесь. Они могли добраться до Лизы. Через детский мультик. Это было не нападение. Это было демонстративное прикосновение. Холодное, как поцелуй змеи.
Анна уже была на кухне, говорила в свой чистый телефон низким, быстрым голосом:
«...нужна полная аудио- и радиочастотная диагностика квартиры. И соседних эфиров. Да, я понимаю, что это паранойя. Сделайте. И найдите мне «Старика». Скажите, что «Улей» активирован. И что они трогают ребенка».
Она положила трубку, посмотрела на Льва.
«Собирай вещи. Тебя и Лизу. На пару дней».
«Куда?»
«Есть место. Безопасный дом. Никакой техники старше 90-х годов. Даже микроволновки». Она увидела его взгляд. «Это не обсуждается, Лев. Они только что доказали, что могут играть на любом цифровом устройстве как на музыкальном инструменте. Твой дом скомпрометирован».
Лев молча кивнул. Спорить было бессмысленно. Он пошел собирать рюкзак для Лизы, объясняя ей, что они едут в гости к тете Ане в «домик в лесу». Лиза, уже привыкшая к странностям отца, восприняла это как приключение.
Пока он возился, Анна осматривала квартиру. Ее взгляд упал на холодильник — старенький, но с маленьким дисплеем температуры. И на умную колонку, которую Лев, как она знала, давно выкинул. Значит, были другие точки входа. Роутер. Датчики пожарной сигнализации в подъезде, которые могли быть модернизированы. Сама электрическая сеть.
Через сорок минут к подъезду подкатил неприметный микроавтобус. За рулем был Кирилл, помощник Анны. Он молча помог загрузить вещи. В салоне пахло свежим пластиком и озоном. Машина, как объяснила Анна по дороге, была «чистой» — ее электроника экранирована и максимально упрощена, двигатель карбюраторный, никакой CAN-шины.
Безопасный дом оказался дачей за городом, настоящим бункером в пасторальной оболочке: резные наличники, а под ними — медная сетка в стенах, дизель-генератор и артезианская скважина. Внутри — печь, керосиновые лампы, книги. И комната с оборудованием: не компьютерами, а аналоговыми осциллографами, спектроанализаторами и старомодным, но мощным радио-пеленгатором.
Там их ждал «Старик». Он выглядел еще более высохшим и острым, как гвоздь. Его приветствие было кратким.
«Показывай «пациента»».
Он имел в виду не Льва, а распечатки и записи. Анна выложила все. «Старик» уставился на строки про «Улей», и его лицо стало жестким.
«Идиоты. Они не поняли урока. Они думают, что смогут контролировать распределенный нейро-синтез. Это как пытаться дирижировать стаей птиц, каждая из которых сходит с ума по-своему».
«Но они пытаются, — сказала Анна. — И используют карту Льва как камертон. Почему?»
«Потому что его паттерн — «Катарсис-Ностальгия» — самый сложный и устойчивый из всех, что я видел. В нем зашита не просто эмоция, а архитектура преодоления. Боль, которая не разрушает, а формирует. Им нужен этот алгоритм выживания, чтобы их сеть не развалилась под грузом выкачанной боли. Чтобы «доноры» не ломались сразу, а медленно горели, как угли, давая стабильный жар».
Лев, стоявший у окна и смотревший, как Лиза кормит с руки прирученную белку на крыльце, спросил, не оборачиваясь:
«Мое «эхо». Это... часть их сети?»
«Старик» обернулся к нему, щурясь.
«Скорее, побочный сигнал. Как помехи от мощной радиостанции. Твое сознание, грубо говоря, все еще «настроено» на частоту, которую они используют. Ты не передаешь. Ты... принимаешь. Смутно. Хаотично. Но ты — единственный известный нам приемник. Мы можем использовать это».
«Как?» — в голосе Анны прозвучала надежда.
«Нужно превратить пассивный прием в активный зонд. Заставить его «эхо» не просто фонить, а послать ответный сигнал-ловушку. Запрос, на который система «Улья» обязана ответить для калибровки. И проследить этот ответ до узла-источника. До их сервера, или до главного «пчеловода».
«Вы хотите использовать меня как приманку», — констатировал Лев.
«Да. И это будет больно. Сильнее, чем раньше. Потому что раньше вытягивала одна машина. Теперь потянутся десятки, может, сотни голодных сознаний, связанных в сеть. Они будут пытаться синхронизироваться с тобой. Слить твое «эхо» в общий котел».
Лев отвернулся от окна. Лиза смеялась, гоняясь за белкой.
«Что будет, если они синхронизируются?»
«Сложно сказать. Теоретически, ты можешь стать... точкой входа. Дверью в их сеть. Или ты их разбалансируешь, внеся в их стройный хор свой собственный, нестираемый диссонанс. Это риск. Высокий. Но альтернатива — ждать, пока они дорастут до тебя сами. И используют, например, через твою дочь. Как они уже попробовали».
Лев закрыл глаза. Он снова стоял перед выбором без выбора. Отдать последние обломки своей психики в надежде нанести удар. Или прятаться, зная, что рано или поздно они найдут лазейку к Лизе.
«Что нужно делать?»
«Нужно вызвать у тебя максимально сильный, чистый всплеск того самого паттерна. Без «шубы». Без защиты. И в момент этого всплеска мы введем тебе препарат — модифицированный нейролептик, который на время «заморозит» твою лимбическую систему, не давая им выкачать все, но оставив канал открытым для нашего сигнала-ловушки. Это как... поджечь маяк и сразу накрыть его бронеколпаком, оставив щель для наблюдения».
«Препарат. Он безопасен?»
«Старик» помолчал.
«Он экспериментальный. Мы использовали его на... на некоторых «донорах», чтобы снять острую фазу психоза. В большинстве случаев помогает. В некоторых — усугубляет состояние. Гарантий нет».
Вечером, уложив Лизу спать в самой дальней, экранированной комнате, Лев спустился в подвал-лабораторию. Анна и «Старик» готовили оборудование. На столе лежал шприц с прозрачной жидкостью.
«Готов?» — спросила Анна. В ее глазах он прочитал то же, что и год назад: решимость, смешанную с виной.
«Нет, — честно сказал Лев. — Но это не имеет значения».
Он сел в кресло, похожее на стоматологическое. «Старик» прикрепил к его вискам и груди датчики, подключенные к аналоговым самописцам. Стрелки задергались, вычерчивая на бумаге неровные линии его жизнедеятельности.
«Теперь, — сказал «Старик», — думай о том, что вызывает у тебя самую острую ностальгическую боль. Ту, что была в мелодии. Не о самой мелодии. О ее источнике».
Лев закрыл глаза. Он думал не о деде. Не о музыке. Он думал о том чувстве целостности, которое он потерял. О том, каково это — держать новорожденную Лизу на руках и знать, что ты часть чего-то огромного и доброго. О том, как пахнет яблоня во дворе его детства после дождя. Он вытаскивал из памяти не горечь, а сладость утраты. Самую чистую, самую незащищенную часть своей боли.
Давление в висках нарастало. Он услышал не голоса, а нарастающий гул. Как будто тысячи людей начинали тихо шептать на непонятном языке. Это было не в ушах. Это было в костях. В крови. «Эхо» превращалось в РЕВ.
Самописец завизжал, стрелка зашкалила. Анна сжала в руке шприц.
«Сейчас!» — крикнул «Старик».
Она ввела препарат. Холодная волна разлилась по вене Льва, поползла к сердцу, к мозгу.
И тут мир для него разделился.
Физически он чувствовал, как тело немеет, как эмоциональная буря стихает, запертая в ледяной клетке препарата. Он был как наблюдатель в бронированной башне.
Но в другом измерении — в том самом, где гудели чужие голоса — он вдруг увидел. Не глазами. Внутренним взором, который открыл препарат.
Он увидел сеть. Не схему на экране. А живое, пульсирующее чудовище. Мириады светящихся точек — сознания «доноров», соединенные тончайшими, стонущими нитями данных. И в центре этой паутины — не сервер. А пустота. Черная, холодная дыра, которая всасывала в себя все эти светящиеся искры и перемалывала их в однородный, безликий свет. И от этой дыры исходила воля. Знакомая, леденящая. Не «Маэстро». Не Вальтера. Более хитрая, более терпеливая. И она узнала его. Узнала его сигнал.
Из черной дыры протянулся щупалец света, точный и безжалостный, прямо к нему, к его запертому в башне сознанию. Он не мог пошевелиться, чтобы убежать.
И в последний момент, перед тем как щупалец коснулся, он увидел нечто на периферии сети. Еще одну точку, яркую, но не подключенную. Одинокую. И от нее исходил знакомый, ненавистный холодок. Тот же, что был в голосе Марии.
Потом «Старик» что-то переключил, и связь оборвалась. Лев ахнул, открыл глаза. Он был весь в холодном поту, из носа текла кровь.
«Что? Что ты видел?» — Анна схватила его за плечи.
«Паутина, — хрипло прошептал Лев, вытирая кровь. — И черная дыра в центре. Она... управляет. И... она не одна. На краю сети... есть еще кто-то. Отдельный узел. Знакомый».
«Старик» совал ему стакан воды, одновременно глядя на бумажную ленту самописца, где среди зашкаливших линий была записана сложная, ритмичная помеха — ответный сигнал.
«Мы поймали его, — пробормотал он. — Сигнал ушел. Мы можем его отследить. Но... что за «отдельный узел»?»
Лев отпил воды, его руки дрожали.
«Тот, кто стоит за этим. Не алгоритм. Человек. И она... наблюдает».
Он посмотрел на Анну.
«Твое чутье было верным. «Маэстро» мертво. Но его детище живет. И у него появился новый, очень терпеливый дирижер».