Субботнее утро вломилось в квартиру не с ласковым солнцем, а с металлическим скрежетом ключа в замке входной двери. Наташа вздрогнула и оторвала взгляд от Пашки, который сосредоточенно пытался запихнуть кубик в круглое отверстие сортера. Сердце пропустило удар. Она забыла про «вахтёрский» обход.
— Надежда Михайловна, здравствуйте, — Наташа выпрямилась, одергивая растянутую футболку. — Мы не ждали... Борис на работе.
— Я не к Борису, — свекровь, грузная женщина с идеальной химической завивкой, уже сняла туфли и прошествовала в гостиную. Её острый, как скальпель, взгляд мгновенно прошёлся по комнате, остановившись на новом ярком игровом центре в углу. — Это что ещё за чудо-юдо?
— Это? — Наташа проследила за её взглядом. — Развивающий центр. Мы вчера купили. Пашке очень нравится, он там кнопки нажимает...
— Вижу я, как он нажимает! — фыркнула Надежда Михайловна, указывая на Пашу, который уже потерял интерес к новой игрушке и с увлечением шуршал пакетом из-под неё. — Сидит с пакетом. Я же говорила: баловство это всё! Деньги на ветер.
Наташа глубоко вздохнула, призывая на помощь всё своё спокойствие.
— Надежда Михайловна, это не баловство. Ему нужны разные игрушки для развития. И потом, это наши с Борисом деньги.
— Ваши? — свекровь театрально всплеснула руками и опустилась на диван, который жалобно скрипнул. — А Борис откуда деньги берёт? С неба падают? Он на работе спину гнёт, между прочим, с девяти до девяти. А ты тут... транжиришь.
— Я тоже работаю, — тихо, но твёрдо сказала Наташа. — И игрушки мы покупаем вместе.
— Да я знаю, сколько ты получаешь со своей удалёнки, — отмахнулась Надежда Михайловна, как от назойливой мухи. — Слёзы. И всё равно это Борисовы деньги. Ты бы лучше меня спросила. Я тебе говорила: не покупайте ничего, у Пашки и так всё есть. А ты? Вон, посмотри, угол завален. И пирамидка эта, и машинки... А ребёнок играет пакетом! Лучше бы ты мне эти деньги отдала, я бы вам привезла нормальной еды, а то Борис вон опять осунулся, наверное, питается всухомятку, пока ты за своими игрушками гоняешься.
Каждое слово впивалось в Наташу, как заноза. В груди закипала горячая, обидная волна. Она посмотрела на Пашу — тот действительно увлечённо тёр пакет, и на душе стало совсем тоскливо.
— Он играет с пакетом, потому что ему интересно всё новое, — попыталась объяснить Наташа, чувствуя, как голос предательски дрожит. — А на центре написано «от 6 месяцев», ему скоро будет полтора года, это для развития моторики...
— Мне твои умные книжки не рассказывай! — перебила свекровь. — Я троих вырастила, и без всяких ваших развивающих центров. И ничего, выросли людьми. Борис вон какой молодец. И всё благодаря тому, что я деньгам счёт знала. А ты... Ох, Наташа, смотрю я на тебя и ужасаюсь. Хоть бы Борису рубашку погладила, а не сидела в телефоне, заказывала эти... погремушки.
— Я глажу, — прошептала Наташа, чувствуя, как по щеке предательски скатывается слеза. — Я всё делаю.
— Вижу я, как ты делаешь, — парировала Надежда Михайловна, поднимаясь с дивана. — Ладно, пойду на кухне порядок наведу, а то, небось, опять бардак. А ты подумай над моими словами. Не чужие люди, я добра желаю.
Она выплыла из комнаты, а Наташа, дрожа, подошла к Паше, подхватила его на руки и зарылась лицом в пахнущий молоком животик. Малыш засмеялся и тут же потянул её за волосы. А из кухни уже доносился грохот передвигаемых кастрюль и недовольное бормотание.
Вечером, когда Борис вернулся с работы, уставший и голодный, Наташа ждала его в прихожей.
— Боря, пожалуйста, поговори с мамой, — выпалила она шёпотом, пока свекровь мыла посуду на кухне, демонстративно гремя тарелками. — Она снова меня пилила из-за игрушек. Говорит, что я деньги на ветер выбрасываю, что я транжира и плохая мать.
Борис устало потёр переносицу, снял ботинки.
— Наташ, ну что опять? — в его голосе звучала усталость и лёгкое раздражение. — Мама же не со зла. Она заботится.
— Заботится? Она меня оскорбляет при нашем сыне! — голос Наташи сорвался на всхлип. — Я ей пытаюсь объяснить про развитие, а она говорит, что я дура с книжками. Она сказала, что лучше бы я ей деньги отдала, а не игрушки покупала!
— Ну ты загнула, — Борис поморщился. — Не могла она такого сказать.
— Могла! Ещё как могла! — Наташа схватила его за руку. — Зайди и спроси. Скажи ей, чтоб она перестала лезть в нашу семью. Что это наши деньги и наша жизнь.
В этот момент из кухни вышла Надежда Михайловна, вытирая руки о полотенце.
— О, Боренька пришёл! — лицо её мгновенно расцвело в улыбке. — Иди, сынок, я тебе котлеток пожарила. А то жена твоя, видно, совсем о тебе не заботится, всё какими-то игрушками занята.
Борис перевёл взгляд с сияющей матери на заплаканную жену. Он замер на мгновение, а потом, опустив глаза в пол, пробормотал:
— Мам, ну ладно тебе... — и, не сказав больше ни слова, прошлёпал на кухню, откуда тут же потянуло жареным луком и капитуляцией.
Наташа осталась стоять в прихожей. Слёзы высохли. Внутри поселилась холодная, звенящая пустота. Она посмотрела на дверь, за которой раздавались голоса Бориса и его матери — они о чём-то тихо переговаривались, иногда мать начинала говорить громче, и доносилось: «...я же для вас...», а Борис согласно мычал в ответ.
Наташа медленно прошла в комнату, взяла на руки проснувшегося Пашу и села в кресло. Качала его и смотрела в стену. Час назад у неё была семья, пусть и с проблемами. Сейчас она поняла, что семьи нет. Есть Борис, который всегда будет Боренькой для своей мамы, и есть она, Наташа — временная помеха в их уютном мире.
Утром, когда Борис ещё спал, а Надежда Михайловна, судя по тишине, ещё не пришла, Наташа одела Пашу, собрала его вещи и документы. Потом она села за стол и написала заявление. Когда Борис, сонный и взлохмаченный, вышел на кухню за водой, она протянула ему лист бумаги.
— Вот, — её голос звучал ровно и спокойно, как у робота. — Мне нужен твой паспорт. Подадим сегодня.
Борис уставился на листок. «Заявление о расторжении брака».
— Ты... С ума сошла? — пробормотал он, хлопая глазами. — Из-за мамы? Наташ, да перебесится она. Ну, погорячилась женщина.
— Нет, — Наташа покачала головой. — Это не из-за мамы. Это из-за тебя. Мне надоело быть одной в этом браке. Надоело, что ты всегда на её стороне. Надоело, что меня унижают в моём доме, а ты ешь котлеты.
— Наташ, ну ёлки-палки, давай поговорим, — он попытался взять её за руку, но она отдёрнула ладонь, будто обожглась.
— Мы уже поговорили, Боря. За эти два года я наговорилась на всю жизнь вперёд, — она подхватила сумку и коляску с Пашей. — Я возвращаюсь к маме. Заявление я подам сама. А ты оставайся со своей мамой. Живите долго и счастливо. Вы этого оба заслуживаете.
Она вышла, аккуратно прикрыв дверь. В прихожей было тихо. Не хватало только звука вставляемого в замок ключа. Наташа вдруг глубоко вздохнула, впервые за долгое время расправив плечи. Впереди была неизвестность, но на душе стало удивительно легко и пусто, как в доме, из которого вынесли весь тяжёлый хлам. Коляску помог спустить сосед, который тайно был влюблён в Наташу.
А в квартире на втором этаже Борис всё стоял посреди кухни с заявлением в руках, когда входная дверь снова открылась и вошла Надежда Михайловна с авоськой, полной продуктов, она чудом разменулась с Нашей.
— Боренька! А я тебе творожку принесла, домашнего, — защебетала она. — А где эта... Наталья?
Борис поднял на мать пустой взгляд и скомкал листок в кулаке. Ответить он не мог. Горло сдавил немой, горький спазм, в котором смешались обида на жену, жалость к себе и странное, пугающее облегчение от того, что теперь не надо выбирать.