Малышка Александра вряд ли могла предположить, что спустя два столетия её взгляд станет предметом поэтического вдохновения, а сам образ назовут одной из главных загадок русской живописи.
В Москву Федор Степанович Рокотов вернулся в 1766 году из Петербурга, и древняя столица встретила его шумно, многолюдно и по-старому доброжелательно. Академик живописи, чьей кисти принадлежал портрет самой императрицы Екатерины, в новой столице, казалось, исчерпал возможности для вдохновения, тогда как здесь его ждали и почет, и многочисленные заказы. Обустройство на новом месте заняло некоторое время, пока в доме на Пятницкой улице, недалеко от Серпуховских ворот, распаковывали холсты и кисти. Жилье художник выбрал не самое роскошное, но спокойное, поскольку именно это требовалось для вдумчивой работы.
Федор Степанович с интересом наблюдал за жизнью города, глядя на мелькающие за окном каменные особняки и золотые купола церквей. Петербург остался позади, а вместе с ним исчезли придворные интриги, бесконечные академические споры и строгие регламенты, мешавшие свободному творчеству. В Москве он надеялся обрести независимость и возможность писать не по канону, а так, как чувствовала его душа. Рокотов не знал тогда, что пройдет всего несколько лет, и именно здесь он создаст полотно, слава о котором переживет века.
В конце 1771 года или в самом начале 1772-го у дома живописца остановился добротный экипаж с дворянским гербом на дверце. Из него вышел молодой мужчина лет двадцати трех, отличавшийся порывистостью движений и горящим, беспокойным взглядом. Это был Николай Еремеевич Струйский, отставной прапорщик, наслышанный о таланте Рокотова. Он прибыл с просьбой написать два портрета, желая запечатлеть себя и свою нареченную невесту.
Струйского в московском обществе знали хорошо, ведь этот богатый помещик из Пензенской губернии и владелец усадьбы Рузаевка имел репутацию человека эксцентричного. Злые языки за спиной нередко называли его графоманом, но самого Николая Еремеевича это мало заботило. Он владел собственной типографией, где печатал свои сочинения, и буквально боготворил императрицу Екатерину II. Судьба его была непростой, так как всего три года назад, в 1769 году, он пережил страшное горе и потерял первую жену Олимпиаду Сергеевну, умершую при родах. В двадцать лет он остался вдовцом.
Теперь же он готовился к новому браку с Александрой Петровной Озеровой, восемнадцатилетней дочерью помещика из Нижнеломовского уезда. Девушка была бывшей фрейлиной двора, отличалась красотой и происходила из старинного рода. Рокотов принял заказ. Хотя плата за парный портрет была стандартной, личность заказчика заинтересовала мастера. Николай Еремеевич с таким восторгом описывал достоинства своей избранницы, что художнику стало любопытно взглянуть на эту девушку.
Спустя неделю в мастерской Федора Степановича появилась юная модель. Художник сразу отметил её особенную, ненавязчивую красоту, которую подчеркивали тонкий овал лица, изящный изгиб бровей и нежный румянец. Но самым главным в её лице были глаза. Глубокие, темные, с поволокой легкой грусти, они смотрели не на зрителя, а словно сквозь время, будучи погруженными в собственные мысли или в неведомое грядущее. Александра Петровна позировала в наряде изысканном, но сдержанном, состоявшем из атласного платья, легкой накидки и высокой прически без лишних украшений. В её позе и в повороте головы сквозила неуловимая загадка.
Работа над портретом шла долго, что было нехарактерно для камерных заказов того времени. Обычно хватало нескольких сеансов, но здесь Рокотов словно пытался поймать на холсте нечто большее, чем просто внешнее сходство. Струйский часто сопровождал невесту и находился в мастерской. Он сочинял стихи, посвященные Александре, которую в своих одах именовал Сапфирой, и нередко читал их вслух. Наблюдая за парой, Рокотов видел, что этот человек, слывущий чудаком, искренне и глубоко любит свою будущую жену.
Николай Еремеевич посвящал ей пылкие строки и сравнивал её с божеством, пока Федор Степанович молча переносил на холст игру света и тени. Портрет вышел необычным даже для зрелого творчества мастера. На темном, мерцающем фоне мягко выступает фигура молодой женщины. Лицо окутано золотистым сфумато, создающим ту самую знаменитую «рокотовскую дымку». Сложная гамма пепельно-серых, лазурных и розовых тонов рождала эффект вибрации воздуха. Взгляд Александры Петровны получился живым и сложным, сочетая в себе одновременно гордость, душевную чистоту и затаенную печаль.
Когда работа была завершена, Струйский пришел в восхищение и признал, что художнику удалось передать саму душу модели. Полотно отправилось в пензенское имение Рузаевку, где заняло центральное место в фамильной галерее рядом с портретом самого Николая Еремеевича, изображенного нервным и с лихорадочным блеском в глазах. Однако внимание гостей неизменно притягивал именно женский образ. Было в этом лице нечто магнетическое, заставлявшее возвращаться к нему снова и снова.
Рокотов стал добрым знакомым семьи Струйских. Позже, в 1786 году, Николай Еремеевич заказал ему копию портрета императрицы Екатерины, которую мастер выполнил с особым тщанием. На обороте того холста заказчик с гордостью отметил авторство знаменитого живописца.
Александра Петровна прожила жизнь, полную семейных забот. Она стала матерью восемнадцати детей, среди которых было четыре пары близнецов. Судьба не ко всем была благосклонна, и многие дети умерли в младенчестве, но тех, кто выжил, она воспитала достойными людьми. В усадьбе она слыла хозяйкой приветливой и мудрой. Если странности мужа, его вспышки гнева и суровое обращение с крепостными пугали окружающих, то доброта Александры Петровны сглаживала острые углы и вносила мир в дом.
Николай Еремеевич продолжал воспевать супругу в стихах и называл своей музой. Усадьба Рузаевка превратилась в своеобразный храм искусств и почитания Екатерины II. Стены украшали картины Рокотова, а в типографии печатались роскошные издания. Однако осень 1796 года принесла роковую весть о кончине императрицы. Для Струйского, боготворившего государыню, жизнь потеряла смысл. Узнав о трагедии, он пережил удар, от которого не смог оправиться, и вскоре скончался в возрасте сорока семи лет.
Александра Петровна осталась вдовой в сорок два года. Ей предстояло прожить еще долгие сорок три года, но замуж она больше не вышла. Она управляла имением, растила детей и внуков. Под её покровительством рос и незаконнорожденный внук мужа, будущий поэт Александр Полежаев, так как лишь бабушка дарила ему то тепло, в котором отказывал родной отец. Мемуаристы, посещавшие Рузаевку в те годы, вспоминали её как женщину ясного ума и большого достоинства, сохранившую благородство осанки даже в преклонном возрасте.
Всю жизнь она берегла память о муже и не трогала обстановку его кабинета. Портрет работы Рокотова висел на своем месте, и, возможно, пожилая хозяйка иногда останавливалась перед ним, глядя на юную себя. Вспоминала ли она те дни в московской мастерской, волнение перед свадьбой или надежды на счастье, осталось её тайной.
Земной путь Александры Петровны завершился в 1838 году, на восемьдесят четвертом году жизни. Картины остались в усадьбе и стали безмолвными свидетелями угасания дворянского гнезда. К концу XIX века наследники разорились, имение было продано монастырю, дворец разобран, а парк вырублен. К счастью, фамильные портреты удалось спасти от гибели.
В начале XX века, в 1901 году, нужда заставила правнучку Струйских расстаться с реликвиями, и она принесла их в Исторический музей. Сотрудники сразу поняли ценность предложения, поскольку подлинные работы Рокотова были огромной редкостью. Когда холсты развернули, эффект был поразительным. Если мужской портрет привлекал экспрессией, то женский завораживал своей глубиной.
Музей приобрел полотна, а в 1925 году они были переданы в Третьяковскую галерею. Именно там, в 1953 году, произошла знаменательная встреча искусства и поэзии. Николай Заболоцкий, увидев портрет, был настолько впечатлен взглядом незнакомки из XVIII века, что посвятил ей свои знаменитые строки:
Ты помнишь, как из тьмы былого, Едва закутана в атлас, С портрета Рокотова снова Смотрела Струйская на нас?
Ее глаза — как два тумана, Полуулыбка, полуплач, Ее глаза — как два обмана, Покрытых мглою неудач...
Секрет притягательности этого образа не разгадан до сих пор. Возможно, Рокотову удалось запечатлеть тот неуловимый момент перехода от юности к зрелости, когда душа полна надежд, но уже предчувствует грядущие испытания. Восемнадцать родов, сложный характер мужа, раннее вдовство и долгая жизнь в одиночестве ожидали ту девушку с портрета.
А может быть, всё дело в мастерстве художника, в той самой дымке и игре света, которые превращают обычные черты в поэтический символ. Провинциальная помещица не могла знать, что потомки назовут её «русской Джокондой». Для неё этот холст был частью семейной истории, но время распорядилось иначе и превратило портрет Александры Струйской в один из самых проникновенных образов в истории отечественного искусства.