Плавить свинец — занятие медитативное, доступное не каждому матросу срочной службы, особенно если на часах два ночи, а ты должен спать в казарме Роты Охраны.
Но Ванька не спит. Ванюша сидит на корточках за ржавым гаражом Береговой Базы, прикрыв огонек своим тощим телом в выгоревшей робе. Всё просто. Маленький костерок, обложенный битыми кирпичами, чтобы свет не увидели патрульные. Гнутая свинцовая пластина, выдранная из старого аккумулятора на свалке ГСМ. Консервная банка из-под кильки, в которой серый, скомканный металл начинает оплывать и блестеть жирным серебром. Ванюша давит палочкой на кусок свинца, топит его в жестяной утробе. Потом он продавит пальцем в сырой, пахнущей мазутом земле продолговатую ямку, воткнет с краю спичку для отверстия и выльет туда жидкий металл. Свинец застынет, подернется серой пленкой окисла. Плесни водой — зашипит, и можно брать в руки. Всё просто. И никого не нужно обманывать. У Ванюши очень серьезное лицо для его восемнадцати лет. Ванюшей его звать нельзя. Язык не поворачивается. Это Иван. Или матрос Иванов. Потому что такое лицо бывает либо у старика, который похоронил всю родню, либо у шахтера в забое, либо у «карася», который за год службы не видел ничего, кроме нарядов, автомата и кулака старшины. Брови выгорели, короткий ежик волос под пилоткой просолился потом. Лицо в ссадинах — «упал с трапа», как говорится. Нос облуплен полярным ветром, и под шелушащейся кожей проступают веснушки. Единственное, что осталось в нем от ребенка — эти веснушки да уши, торчащие в стороны, как локаторы. Пока свинец плавится, он смотрит сквозь огонь, сквозь ржавое железо гаража, сквозь ряд заборов. В эту минуту он похож на инока в скиту. Банка на кирпичах тихонько потрескивает. Ему нравится смотреть, как твердое становится жидким. Как структура подчиняется теплу. В казарме Бербазы всё наоборот — там всё твердое, угловатое, злое. И ни одного приветливого лица. Иван ждет, когда отлитое грузило остынет. Теперь он смотрит куда-то вдаль, не мигая, нахмурив брови, и о чем-то думает. Ванюша… В эту минуту его и Иваном назвать трудно — настоящий Иоанн. Грузило готово. Тяжелое, теплое, шершавое. Он сжимает его в кулаке, греет ладонь. Но на самом деле греет его не этот кусочек свинца. Там, глубоко под бушлатом, под тельняшкой, под ребрами, тлеет уголек, который не дает Ивану сойти с ума или замерзнуть насмерть в этой ледяной пустыне. Это мысль о ДМБ. Это то самое, далекое, почти нереальное, как полет на Марс, слово — ДОМ. Он закрывает глаза и видит не залив с мазутными пятнами, а дверь своей квартиры. Обитую дермантином, с поцарапанной ручкой. Он слышит не мат годков и лай караульных собак, а звон ключей. И Маму. Она открывает дверь. Она еще не знает, что он вернулся. Она в халате, пахнет чем-то вкусным, домашним, теплым. «Мам, я пришел. Всё». Эта мысль — его единственный бронежилет. Только ради этого момента он терпит. Терпит холод, терпит унижения, терпит голод. Он знает: этот поезд когда-нибудь тронется. Колеса застучат: «до-мой, до-мой, до-мой». И когда он думает об этом,годки", старшина, Рота Охраны — всё это становится маленьким, игрушечным, ненастоящим. А Мама — настоящей. Иван достает из рукава бушлата мотовило из куска текстолита. Леска старая, узлов на ней больше, чем на его судьбе. Крючки выменял у каптера за полпачки «Примы». Привязывает теплое грузило дрожащими пальцами. Он сбежал после поверки. Рискнул. Потому что «годки» поставили задачу: «Роди». «Роди, карась, сигарет. Роди пожрать. Роди денег...». А Ваня не может. Он не может стоять у магазина и побираться. Он не может врать маме в письмах, что у него всё хорошо, а сам клянчить мелочь у прохожих. Лучше сдохнуть, чем так. Поэтому он здесь. У кромки воды. Здесь рыба не спрашивает, есть ли у тебя деньги. Ей плевать. И если повезет поймать пару рыбешек, он испечет их на углях и съест сам. Или принесет в казарму и бросит на стол молча. «Вот, добыл». Это мужской поступок. А пока... Пока он просто сидит. Смотрит на поплавок (даже если его нет в темноте). И улыбается. Улыбается маме, которую видит в отблесках костра. И верит, что ДМБ неизбежен, как восход солнца над этим холодным морем.