Василий Петрович, удерживая сломанную руку Седого, посмотрел на парня с пистолетом. В этом взгляде было что-то такое, что заставило бандита на мгновение замереть. Это был взгляд человека, который столько раз видел смерть, что она стала для него старой знакомой.
— Не делай этого, парень, — тихо сказал Василий. — Пистолет — это ответственность. Ты к ней не готов.
Бандит, охваченный первобытным ужасом, все-таки снял пистолет с предохранителя и вскинул ствол. Но он опоздал. Одна из теней. Дмитрий, который до этого момента казался абсолютно неподвижным, сорвался с места. Его скорость была за гранью человеческого восприятия. Он не бежал. Он сократил дистанцию прыжком, больше похожим на бросок кобры. Когда бандит нажал на спусковой крючок, ствол пистолета уже смотрел в небо. Дмитрий перехватил затворную раму, блокируя ход курка, и одновременно нанес удар основанием ладони в челюсть стрелку. Раздался глухой стук зубов, и голова бандита дернулась назад с такой силой, что он едва не сделал сальто. Дмитрий, не давая ему упасть, вывернул пистолет из его пальцев, сломав указательный палец, застрявший в спусковой скобе. Пистолет оказался в руках профессионала. Дмитрий за долю секунды вынул магазин, передернул затвор, выбросив патрон из патронника, и точным движением забросил разоруженное оружие далеко в лес, в густой кустарник.
— Железо тебе не игрушка, — произнес Дмитрий, аккуратно укладывая обмякшее тело бандита на обочину.
Последний из нападавших, видя, как его друзья превращаются в стонущие кучи плоти, окончательно обезумел. Он выхватил из кармана травматический револьвер и начал стрелять без разбора, закрыв глаза. Пули летели мимо, рикошетя от асфальта и кузова фургона. Михаил, третий из теней, приближался к нему спокойно, почти лениво. Он использовал тактику рваного ритма, каждую секунду меняя скорость и направление движения. Бандит просто не мог взять его на прицел. Когда револьвер щелкнул вхолостую, Михаил уже был рядом. Он не стал бить. Он применил технику болевого контроля. Один захват за пальцы, легкое давление на локоть — и бандит, взвыв от невыносимой боли, опустился на колени. Михаил аккуратно забрал револьвер и, применив рычаг, заставил парня уткнуться лбом в холодный капот внедорожника.
— Тише, тише! — прошептал Михаил. — Дождь идет, земля мокрая. Зачем так шуметь?
Все побоище заняло ровно 48 секунд. На федеральной трассе снова воцарилась тишина, если не считать шума дождя и тяжелого прерывистого дыхания поверженных бандитов. Шесть молодых крепких парней, считавших себя хозяевами жизни, были обезврежены пятью стариками с хирургической точностью. Ни одного лишнего движения, ни одного случайного удара. Это была работа мастеров, для которых насилие было не способом самовыражения, а техническим протоколом. Василий Петрович отпустил Седого. Главарь банды рухнул в грязь, прижимая к груди сломанную руку. На его лице, еще минуту назад надменном, теперь читался лишь бесконечный парализующий страх. Он смотрел на Василия и видел в нем не человека, а стихию. Нечто неотвратимое и беспощадное, как сама смерть.
— Вы? Вы кто? — прохрипел Седой, захлебываясь слезами и дождевой водой. — Спецназ? Менты?
Василий Петрович медленно поднял кепку из лужи, встряхнул ее и надел на голову. Он посмотрел на Седого сверху вниз, и в его глазах мелькнула тень бесконечной усталости.
— Мы те, на чьих плечах ты стоишь, сынок, — тихо ответил он. — Те, кто делал эту землю безопасной, пока ты еще в детский сад ходил. Мы — эхо тех времен, когда за слова отвечали жизнью, а за наглость — кровью.
Он обернулся к своим товарищам. Те уже стояли у фургона, спокойные и сосредоточенные. Ни на ком из них не было ни капли крови, ни единой царапины. Они выглядели так, будто просто вышли размять ноги после долгой поездки.
— Мужики! — обратился к ним Василий. — У нас график. Нам еще до полуночи нужно быть на объекте. Степаныч, проверь машину. Эти деятели нам ничего не повредили.
Степаныч подошел к фургону, осмотрел разбитое стекло и вмятину на стойке. Он вздохнул, покачав седой головой.
— Стекло под замену, Вася. И стойку надо править. А так на ходу. Старая школа, ее так просто не убьешь.
Василий снова повернулся к Седому. Тот все еще сидел в грязи, не в силах пошевелиться.
— Слушай меня внимательно. — Голос Василия стал жестким, как стальной трос. — Сейчас вы заберете своих калек и исчезнете. Если я хоть раз увижу ваши машины в зеркале заднего вида, я перестану быть добрым дедушкой. Я вспомню все, чему меня учили в ГРУ 30 лет назад. И поверь мне, парень, ты не захочешь увидеть, на что способен Гранит.
Седой судорожно закивал, не в силах вымолвить ни слова. Его мир рухнул. Все, во что он верил, — сила денег, наглость, численное превосходство — оказалось пылью перед лицом настоящего профессионализма.
— Дмитрий, забери у них ключи от машин, — скомандовал Василий. — Выбросишь через пару километров. Пусть подышат свежим воздухом, подумают о жизни. Полезно для здоровья.
Дмитрий молча обшарил карманы стонущих бандитов, собрал связки ключей и телефоны. Бандиты не сопротивлялись. Они лежали в грязи, раздавленные морально и физически. Для них этот дождь стал очищающим. Он смыл с них иллюзию всемогущества. Василий Петрович подошел к водительской двери фургона. Он на мгновение остановился, глядя на темную стену леса. Дождь продолжал заливать трассу, смывая следы недавнего боя. Природа была равнодушна к человеческим драмам.
— Знаете, что самое печальное? — сказал Василий, обращаясь скорее к самому себе, чем к товарищам. — Они так ничего и не поняли. Они думают, что им просто не повезло, что они нарвались на крутых дедов. Они не понимают, что сила — это не бита и не пистолет. Сила — это дух. А у них вместо духа — пустота, заполненная дешевыми понтами.
Он сел за руль. Сиденье привычно скрипнуло под его весом. В кабине пахло старым дизелем и остывшим кофе. Этот запах мгновенно вернул его в состояние покоя. Бой закончился, протокол составлен. Теперь снова начиналась обычная жизнь водителя. Степаныч сел рядом. Он снова надел очки и достал термос.
— Вась, глотни чайку, — предложил он, протягивая чашку. — Совсем остынет. Хороший чай с шиповником. Жена заварила.
Василий взял чашку, сделал глоток. Тепло разлилось по телу, снимая остатки боевого транса. Его руки, которые только что ломали кости, теперь мягко и уверенно легли на руль.
— Спасибо, Степаныч. Хороший чай.
Остальные трое уже устроились в салоне. Двери фургона захлопнулись с тем самым характерным звуком, который Василий слышал тысячи раз. Он включил первую передачу, плавно отпустил сцепление, и микроавтобус, покачиваясь на неровностях обочины, начал выезжать на асфальт. В зеркало заднего вида Василий видел, как Седой пытается подняться, опираясь на одну руку. Его подельники медленно шевелились в свете габаритных огней внедорожников. Они выглядели жалкими и потерянными на фоне огромной безмолвной тайги.
— Думаешь, они пойдут в полицию? — спросил Степаныч, глядя в окно на проплывающие мимо черные силуэты деревьев.
Василий хмыкнул, переключаясь на вторую передачу.
— В полицию? Нет. Им там придется объяснять, что они делали на трассе с битами и пистолетами. Скорее всего, залечат раны и залегут на дно. Для них этот вечер станет ночным кошмаром, о котором не принято рассказывать за кружкой пива.
Фургон набирал скорость, дворники продолжали свой ритмичный танец: вжик-вжик-вжик-вжик. Василий смотрел вперед, туда, где фары пробивались сквозь стену дождя, выхватывая из темноты бесконечную серую ленту дороги.
— А жаль, — добавил Василий после долгой паузы. — На их месте я бы сменил профессию. Тайга. Она ошибок не прощает. Сегодня им встретились мы. А завтра может встретиться кто-то, кто не будет пить чай с шиповником после боя.
Степаныч промолчал, соглашаясь. Он знал, что Василий прав. В этом мире всегда найдется рыба побольше, и горе тому, кто решит, что он на вершине пищевой цепочки только потому, что у него есть кожаная куртка и громкий голос. Они ехали молча. В салоне фургона царила атмосфера глубокого профессионального спокойствия. Это было спокойствие людей, которые знают себе цену и цену своей тишины. Они не обсуждали подробности схватки. Для них это не было событием. Это была техническая заминка, досадное препятствие на пути к цели. Вы когда-нибудь задумывались, сколько таких белых фургонов колесит по дорогам страны? В них едут люди, чьи лица вы никогда не запомните. Они не ведут блоги и не хвастаются своими подвигами. Они просто делают свою работу. И иногда эта работа заключается в том, чтобы напомнить зарвавшимся хищникам, что на этой земле все еще действует закон. И закон этот записан не на бумаге, а в самой памяти этой земли.
Дождь начал стихать. Небо на востоке посветлело, приобрело холодный свинцовый оттенок. Скоро должен был наступить рассвет.
— Смотри, Вася, — Степаныч указал вперед. — Кажется, мост цел. Успели до разлива.
— Успели, — подтвердил Василий, чувствуя, как фургон въезжает на металлические стыки моста. Над рекой разнесся гулкий звук. — Теперь до места рукой подать. Осталось километров 50.
Он прибавил газу. Старый дизель работал ровно, без сбоев. Машина летела сквозь утренний туман, оставляя позади все, что произошло за эту долгую дождливую ночь. Где-то там, далеко позади, на обочине трассы М-55, остались два дорогих внедорожника с пробитыми колесами и разбитыми надеждами их владельцев. Седой и его команда получили урок, который не преподают ни в одной школе. Урок о том, что настоящая элита — это не те, кто громче всех кричит. Это те, кто молчит, пока не придет время действовать. Василий Петрович зевнул, прикрыв рот ладонью. Усталость начала брать свое, но это была приятная усталость человека, выполнившего свой долг. Он посмотрел в зеркало заднего вида на своих товарищей. Те дремали, прислонившись головами к спинкам сидений. Они выглядели как самые обычные пенсионеры, возвращающиеся с рыбалки. И в этом была их величайшая сила.
— Хорошая была охота, Вася? — сонно пробормотал один из теней, не открывая глаз.
— Это была не охота, Лёш, — ответил Василий, поворачивая руль на извилистом участке дороги. — Это была дезинсекция, очистка территории от вредных насекомых.
В салоне раздался тихий одобрительный смех. Фургон скрылся за лесистым холмом, и его габаритные огни окончательно растворились в предрассветном тумане. Дорога была пуста, мир был в безопасности. Потому что те, кто умел его защищать, защищали, все еще были на посту. Даже если этот пост — водительское кресло старого белого микроавтобуса. Вы когда-нибудь видели, как просыпается солнце над тайгой? Это величественное зрелище. Свет медленно пробивается сквозь туман, окрашивая капли дождя на ветках сосен в золотистый цвет. В такие моменты кажется, что зла в мире не существует. Но Василий Петрович знал, что зло есть. Просто иногда оно натыкается на белый фургон. И тогда мир снова обретает свою первозданную чистоту.
— Ну вот и приехали, — тихо сказал Василий, когда впереди показались огни контрольно-пропускного пункта закрытого объекта. Конец маршрута.
Он плавно нажал на тормоз. Машина остановилась у шлагбаума. Молодой часовой в камуфляже подошел к окну, козырнул.
— Документы, пожалуйста.
Василий протянул старую потертую книжечку в кожаном переплете. Часовой открыл ее, всмотрелся в фотографию, потом в Василия. Его глаза округлились, он снова козырнул, на этот раз вытянувшись в струнку.
— Проезжайте, товарищ полковник, мы вас ждали.
Василий Петрович лишь кивнул и плавно тронулся с места. Шлагбаум поднялся, пропуская старый фургон на территорию. История на трассе закончилась, но служба... служба продолжалась. Потому что для таких, как Василий и его группа, отставки не существует. Есть только временное затишье между заданиями. И горе тому, кто решит нарушить это затишье. Дождь окончательно прекратился. Над тайгой вставало яркое холодное солнце. Новый день начинался с чистого листа, и на этом листе не было места для тех, кто нападает не на тех людей. Василий заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как остывает металл мотора. Он вышел из машины, потянулся до хруста в суставах и глубоко вдохнул свежий лесной воздух.
— Ну что, мужики, — сказал он, обращаясь к выходящим из машины товарищам. — Пошли работать. Родина ждет.
И они пошли. Пятеро обычных мужчин в потертых куртках, чьи шаги были неслышны на мокром бетоне. Пятеро титанов, на которых держался этот мир. А белый фургон остался стоять на стоянке, сверкая каплями росы на разбитом стекле. Он был немым свидетелем того, что произошло на трассе М-55. Но он умел хранить секреты так же хорошо, как и его хозяин. Если вам понравилась эта история о справедливости и о том, что не стоит судить о людях по их внешнему виду, подписывайтесь на наш канал. Впереди еще много историй о тех, кто предпочитает оставаться в тени, но всегда приходит на помощь, когда это необходимо. Помните, великан может спать, но его сон всегда на страже вашего покоя. Берегите себя и уважайте старших, ведь никогда не знаешь, какой позывной был у этого дедушки 30 лет назад.
Тишина, наступившая после боя, была не просто отсутствием звуков. Она была тяжелой, осязаемой, как мокрое армейское одеяло, накинутое на плечи. На федеральной трассе, зажатой между бесконечными стенами промокшей тайги, время словно решило сделать паузу, давая возможность самой природе осознать то, что только что произошло. Дождь, который секунду назад казался яростным союзником нападавших, теперь превратился в беспристрастного свидетеля, монотонно смывающего грязь, кровь и остатки былой спеси с холодного асфальта. Василий Петрович стоял неподвижно. Его фигура в потертой куртке-хаки казалась высеченной из того самого серого камня, за который его когда-то прозвали Гранитом. Он не смотрел на поверженных врагов. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь пелену дождя, в ту точку на горизонте, где ночная тьма начала медленно, неохотно уступать место предрассветным сумеркам. В его голове все еще звучали отголоски боя, тот самый внутренний метроном, который отсчитывает доли секунды в моменты наивысшего напряжения. Но теперь ритм замедлился, пульс пришел в норму, а вместе с ним вернулся и образ обычного, неприметного водителя микроавтобуса.
Вы когда-нибудь задумывались, что чувствует профессионал такого уровня, когда его внутренний переключатель возвращается в положение «мирная жизнь»? Это не облегчение и не триумф. Это глубокая, почти философская печаль. Печаль о том, что в мире по-прежнему полно людей, которые понимают только язык силы, и о том, что иногда эту силу приходится демонстрировать тем, кто предпочел бы забыть о ее существовании. Василий медленно выдохнул. Пар от его дыхания на мгновение смешался с туманом, поднимающимся от раскаленного асфальта. Он посмотрел на свои руки. Узловатые пальцы, которые секунду назад были смертоносным оружием, снова стали руками старого механика. Он почувствовал, как ноет старая рана на плече. Привет из далекого 1986 года. Дождь всегда заставлял его тело вспоминать прошлое, но сегодняшний инцидент сделал эти воспоминания слишком реальными.
— Ну что, Вася? — голос Степаныча за спиной был тихим и будничным, словно они только что закончили менять пробитое колесо, а не обезвредили группу вооруженных бандитов. — Кажется, прибрались.
Василий обернулся. Степаныч стоял у открытой двери фургона и аккуратно протирал очки краем старой фланелевой рубашки. Без очков его лицо казалось беззащитным, но те, кто видел его в деле минуту назад, знали, что это самая опасная иллюзия на этой дороге. Остальные трое, «Тени», как их называли в узких кругах, уже вернулись в салон. Они не нуждались в похвалах или обсуждениях. Для них это была просто работа, еще один эпизод в бесконечной череде операций, о которых никогда не напишут в мемуарах.
— Да, Степаныч, прибрались, — ответил Василий.
Он подошел к Седому, который все еще сидел в луже, прижимая к себе сломанную руку. Главарь банды больше не походил на Хищника. Он выглядел как мокрая побитая собака, которая никак не может понять, почему мир, который она считала своей собственностью, внезапно нанес ей такой сокрушительный удар. В его глазах застыл не просто страх, а полное крушение мировоззрения. Он смотрел на Василия снизу вверх, и в этом взгляде читался немой вопрос. «Кто вы такие на самом деле?» Василий наклонился к нему, но не стал хватать за грудки или угрожать. Он просто посмотрел ему в глаза, спокойно и очень серьезно.
— Послушай меня, сынок, — начал Василий, и его голос был тише шелеста дождя, но Седой расслышал каждое слово. — Сегодня ты совершил самую большую ошибку в своей жизни, и дело не в том, что ты на нас напал. Дело в том, что ты решил, будто твоя наглость и бита дают тебе право распоряжаться чужими судьбами.
Василий сделал паузу, давая парню время осмыслить сказанное.
— Ты думал, что мы — легкая добыча, старики на ржавом корыте. Ты смотрел на наши морщины и видел слабость. Но ты забыл одну вещь, которой нас учили еще в той стране, которой больше нет. Сила не в мышцах и не в калибре. Сила в том, чтобы оставаться человеком даже тогда, когда тебя заставляют быть зверем. Мы прошли через ад, чтобы ты мог ходить здесь в своих дорогих кроссовках. И мы очень не любим, когда кто-то нарушает тишину, которую мы так долго оберегали.
Седой что-то прохрипел, пытаясь отодвинуться, но его спина уперлась в колесо собственного внедорожника.
— Сейчас вы встанете, — продолжал Василий. — Заберете своих калек, сядете в машины и уедете. И будете ехать до тех пор, пока не закончится бензин. А потом пойдете пешком. И каждую минуту этого пути вы будете думать о том, что сегодня вам подарили жизнь. Не потому, что вы этого заслужили, а потому, что мы — не такие, как вы. Мы не убиваем ради забавы или чтобы доказать свою крутость.
Василий выпрямился. Он чувствовал, как холодная вода заливается за шиворот, но это его больше не беспокоило. Он ощущал странное единение с этой дорогой, с этим лесом, с этой страной. Он был частью этой земли, ее невидимым иммунитетом, который пробуждается только тогда, когда инфекция становится слишком опасной.
— Ключи, Дмитрий! — бросил Василий через плечо.
Одна из теней подошла и молча протянула Василию связку ключей от джипов и горсть мобильных телефонов. Василий взял их и, не глядя, швырнул далеко в чащу. Было слышно, как они отскакивали от стволов сосен и исчезали в густом подлеске.
— Вот теперь все, — сказал Василий. — Идите и молитесь, чтобы мы больше никогда не встретились, потому что второго урока не будет.
Бандиты зашевелились. Тощий, придерживая сломанную руку, помогал подняться борцу, чье лицо превратилось в сплошную гематому. Они двигались медленно, как тени в кошмарном сне. Вся их прежняя уверенность, развязная походка, крики... Все исчезло. Растворилось в холодном утреннем тумане. Они молча садились в свои машины, стараясь не смотреть в сторону белого фургона. Василий наблюдал за ними, пока последний внедорожник не скрылся в пелене дождя. Он знал, что они не вернутся. Такие люди, как Седой, живут инстинктами. И сегодня их инстинкт самосохранения получил такой удар, который не заживет никогда. Они будут просыпаться в холодном поту от звука работающего дизельного двигателя. Они будут обходить стороной каждого пожилого мужчину в куртке цвета хаки. Это было их наказанием. Вечный липкий страх перед тем, что они не могут контролировать.
— Ну что, командир? — Степаныч подошел к нему и положил руку на плечо. — Пора и нам. Дождь вроде стихает.
Василий кивнул. Он действительно почувствовал, что ливень сменился мелкой нудной моросью. Небо на востоке стало приобретать стальной оттенок. Скоро должен был наступить рассвет. Тот самый час, когда мир кажется особенно чистым и хрупким. Они вернулись в микроавтобус. В салоне пахло старым дизельным топливом, остывшим кофе и тем самым специфическим запахом, который остается после боя, — смесью озона, пота и металла. Василий сел за руль, привычно поправил зеркало заднего вида. В нем отразились четверо его товарищей. Они уже успели расслабиться. Кто-то прикрыл глаза, кто-то снова достал недочитанную газету. Если бы кто-то заглянул в салон сейчас, он увидел бы просто группу пенсионеров, возвращающихся из затянувшейся поездки. Василий повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завелся не сразу, несколько раз натужно провернул стартер, словно жалуясь на холод и сырость, но потом уверенно затарахтел. Вибрация руля передалась Василию, и он почувствовал странное удовлетворение. Эта старая машина была похожа на них самих: потрепанная жизнью, невзрачная снаружи, но с надежным сердцем, которое не подведет в самую трудную минуту.
— Знаешь, Степаныч, — сказал Василий, плавно включая первую передачу, — я ведь действительно хотел просто доехать до места и выпить чаю.
Степаныч хмыкнул, откручивая крышку термоса.
— Мы все хотели, Вася, но у этой дороги на нас свои планы. Видно, такова судьба. Время от времени напоминать молодым, на чьих плечах держится этот мир.
Фургон медленно тронулся с места, объезжая глубокую лужу, в которой все еще плавала сбитая кепка Василия. Он не стал ее поднимать. Пусть останется здесь как памятник их маленькой битве. У него в багажнике была еще одна, точно такая же, старая и надежная. Они ехали по пустой трассе, и свет фар выхватывал из темноты мокрые стволы деревьев, стоящих вдоль обочины, словно почетный караул. Василий смотрел вперед, и на душе у него было спокойно. Тот самый покой, который приходит только тогда, когда ты знаешь, что поступил правильно, что ты не просто защитил себя, а восстановил некое равновесие, нарушенное наглостью и злобой.
Вы когда-нибудь задумывались, почему нам так нравятся истории о великанах, которые просыпаются в самый нужный момент? Наверное, потому что в глубине души каждый из нас хочет верить. Справедливость существует. Что есть люди, которые не пройдут мимо, не испугаются силы и смогут поставить на место любого, кто возомнил себя богом? Василий Петрович был именно таким человеком. Он не считал себя героем. Он не искал приключений. Он просто жил своей жизнью, честно делал свою работу и любил свою страну той тихой, скромной любовью, которая не требует лозунгов. Но если кто-то пытался осквернить эту жизнь, если кто-то пытался обидеть слабого или нарушить покой его друзей, Гранит просыпался. И горе тому, кто вставал у него на пути. Фургон проезжал мимо старой заправки — единственного освещенного места на десятки километров вокруг. В тусклом свете фонарей Василий увидел свое отражение в боковом стекле. Обычный старик. Усталое лицо, седая щетина. Никто и никогда не догадается, что эти руки полчаса назад творили историю на этой трассе, и это было его высшим достижением — оставаться невидимым, будучи самым важным звеном в цепи.
— Вася, ты как? — спросил один из теней с заднего сиденья. — Плечо сильно болит?
— Терпи, малыш, — ответил Василий, не оборачиваясь. — До свадьбы заживет, хотя какая уж там свадьба в наши-то годы.
В салоне раздался негромкий добрый смех. Это был смех людей, которые многое пережили и научились ценить простые вещи. Юмор был их защитой, способом не сойти с ума от груза знаний и опыта, который они несли в себе. Дорога становилась все светлее. Туман начал рассеиваться, открывая взору бескрайние просторы тайги. Это была суровая, но прекрасная земля. Земля, которая не прощает слабости, но вознаграждает тех, кто умеет ждать и бороться. Василий чувствовал, как с каждым километром напряжение окончательно покидает его тело. Он снова был просто водителем. Просто Васей.
— Вы когда-нибудь думали, мужики? — вдруг произнес Михаил, самый молчаливый из группы. — О том, что будет, когда мы совсем состаримся? Когда руки перестанут слушаться, а глаз замылится?
Наступила недолгая тишина. Каждый из них задавал себе этот вопрос сотни раз.
— А ничего не будет, Миш, — ответил Степаныч, делая глоток чая. — Пока мы дышим, пока мы помним, чему нас учили, мы в строю. Старость — это не морщины на лице. Старость — это когда тебе становится все равно, а нам, как видишь, до этого еще далеко.
Василий улыбнулся. Эти слова стали лучшим итогом их сегодняшней ночи. Они не были стариками. Они были хранителями. Хранителями того невидимого огня, который не дает миру окончательно погрузиться во тьму. Машина въехала в небольшое поселение. Редкие дома с закрытыми ставнями провожали их молчаливыми взглядами. Люди в этих домах спали, не подозревая, какая драма разыгралась всего в паре десятков километров отсюда. Они проснутся, пойдут на работу, займутся своими делами, даже не подозревая, что их спокойный сон был оберегаем пятью пенсионерами в старом белом фургоне. И это была высшая награда для Василия. Знать, что мир продолжает вращаться, что дети спят в своих кроватках, а старики не боятся завтрашнего дня. Ради этого стоило терпеть боль в плече. Ради этого стоило выходить под проливной дождь навстречу вооруженным бандитам.
Фургон остановился у небольшого придорожного кафе, которое только-только открылось. Заспавшаяся официантка в застиранном фартуке вывесила на дверь табличку «Открыто». Она мельком взглянула на запыленный микроавтобус и пятерых мужчин, выходящих из него.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Василий, подходя к двери. — Нам бы кофе. Пять больших порций. И если можно чего-нибудь горячего перекусить.
Официантка зевнула, поправляя прическу.
— Проходите, дедушки. Сейчас все будет. Яичницу с беконом будете?
— Будем, дочка. Обязательно будем, — улыбнулся Степаныч.
Они сели за угловой столик. В кафе пахло свежей выпечкой и моющим средством. Это был запах мирной, обыденной жизни, который сейчас казался им самым прекрасным ароматом на свете. Они не обсуждали ночной инцидент. Они говорили о погоде, о ценах на запчасти, о том, что в этом году в лесу на удивление много грибов. Если бы вы сидели за соседним столиком, то увидели бы просто компанию старых друзей, решивших выбраться на природу. Вы бы никогда не заметили, как внимательно они следят за дверью, как оценивают каждого входящего, как их тела остаются в состоянии скрытой готовности даже во время завтрака. Это было их естественное состояние, их вторая натура. Василий Петрович смотрел в окно на просыпающуюся трассу. По ней уже начали проезжать первые фуры, обдавая стекло кафе брызгами. Жизнь возвращалась в привычное русло. Бандиты Седой и его команда теперь казались лишь далеким неприятным сном, который уже начал стираться из памяти.
Они закончили завтракать, расплатились и вернулись к машине. Василий на мгновение задержался у водительской двери, глядя на небо. Небо было чистым, ярко-голубым, без единого облачка. Дождь смыл все лишнее, оставив после себя свежесть и надежду.
— Ну что, мужики? — Василий обернулся к друзьям. — В путь. Нам еще до вечера нужно успеть к Иванычу на юбилей. Негоже опаздывать.
— Конечно, Вася. Поехали, — отозвался Степаныч. — Иваныч обидится, если мы пропустим его фирменную наливку.
Фургон снова выехал на трассу. Теперь он двигался навстречу солнцу, которое заливало мир своим теплым, ласковым светом.