Сначала были мифы. Точнее — миф о Хароне. А ещё — античная драматургия. Золотой век британской литературы, о котором вспоминают в разговорах об этом романе — значительно позже.
— О чём роман?
— О реке.
— Что является его идейным содержанием?
— Река.
Ведь река по-своему гипнотизирует. А когда она течёт — тем более. Я не могла оторваться от этой книги. А потом и подступиться к её анализу.
Произведение многоперсонажное. У каждого из героев своя история. К тому же в самом романе есть некий культ историй — в трактир «Лебедь», с него роман начинается и им заканчивается, люди приходят послушать истории и поделиться ими. Можно пойти за историями и персонажами. Пойти по ложному следу.
Уже в начале книги автор предупреждает нас о ненадёжности рассказчиков:
«Всякий раз, возвращаясь к этой истории, трактирные рассказчики оживляли неизвестного мальчишку только затем, чтобы умертвить его заново. За все эти годы он умирал бессчетное число раз, все более экстравагантными и затейливыми способами. Когда история принадлежит вам, вы можете позволить себе вольное изложение. Но это дозволялось только местным — горе любому чужаку, если он заявится в «Лебедь» со своей версией происшедшего».
Мысль об историях созвучна с темой реки. Об этом узнаём тоже в первых главах:
«Впрочем, и официальным картам можно верить лишь отчасти. В действительности река начинается со своего истока не более, чем история начинается с первой страницы книги».
«Так что исток Темзы не является ее началом — точнее, это ее начало только в нашем традиционном понимании».
«И в нашей истории тоже будут свои притоки. В тихие часы перед рассветом мы можем на время отвлечься от большой реки и от этой долгой ночи, чтобы проследить за малыми притоками».
Будто бы это всё, что нам нужно знать о композиции романа. Вслед за автором мы то и дело будем сворачивать с основной линии сюжета к историям персонажей.
🔹Для чего автор так открыто об этом говорит?
Он говорит о происходящем издалека. Он — над героями. Иной раз причудливо сочетая лоскутки их жизней, автор ведёт нас к своим мыслям и выводам. Главное в романе — мысль. На её выражение уже работает всё остальное.
Мысль — в самой реке.
Лев Толстой, Вирджиния Вулф и точно, кто-то ещё из писателей и мыслителей (кого я сейчас не вспомню) говорили о текучести и изменчивости как о свойствах человека, сопоставляя его с рекой. Диана Сеттерфилд — в этом ряду.
По её мысли, человек текуч как река. А река столь бесконечна, как и память человека:
«Он видел ее не в этой комнате и не в эту самую минуту, а в бесконечности своей памяти».
Отчасти и правда, что, читая книгу, мы путешествуем по река памяти героев. При этом автор оставляет право за каждым рассказчиком — в том числе и за собой — рассказывать историю так, как он считает нужным, самостоятельно определяя важность тех или иных деталей:
«— Расскажите мне об Амелии, — попросила она, когда последняя пауза затянулась. — Какой она была при жизни?
— Что именно вы хотите узнать?
— Решайте сами»
Так устроено повествование в целом. В центре же сюжета — одна история.
Ожившая мёртвая девочка. Её нашли в реке. В какой из трёх семей останется девочка? — ключевой вопрос в сюжетном слое. Он же не менее важный в слое мифопоэтическом, пусть и звучит иначе — у какой из трёх семей возможно будущее? Ведь ребёнок — символ будущего.
Не всё так просто. О будущем говорим, когда речь идёт о живом ребёнке.
Всё-таки из какого мира эта девочка? Этот вопрос напоминает о том, что перед нами произведение с элементами магического реализма и мистики.
Но он не исключает мысль об образе будущего — у нескольких персонажей в течение повествования рождаются свои дети.
🔹 К слову, в романе семейная тема проявлена как раз через отношение героев к детям.
Она звучит как более глобально — о ребёнке в целом:
«Напоследок появился образ, отличный от всех прочих. Нечто совсем иного рода. Этот образ также был ему знаком: он часто — и не упомнишь, сколько раз, — видел его во снах, но всегда размыто, не в фокусе, потому что не встречал его в реальном мире, только в своем воображении. Это был образ ребенка. Его, Донта, собственного ребенка. Того самого, которого он не завел с Мириам и даже не пытался завести с другими женщинами. Образ его будущего ребенка»
«Ребенок — это не пустой сосуд, в который родители могут поместить все, что считают нужным. Дети рождаются с собственными сердцами и душами, и полностью переделать это уже не получится, какой только любовью и заботой их ни окружай».
Так и более тонко:
«Но когда я вижу Робина — который на самом деле не моя плоть и кровь, и в том несчастье моей милой Бесс, но не ее вина, — я вижу ребенка на отшибе. Я вижу ребенка, который вполне мог бы кануть в пропасть между двумя семьями. Который мог бы сгинуть без следа. И потому я дал себе слово — даже не в день его рождения, а задолго до этого дня — держать его как можно ближе к своему сердцу».
«Джонатан не был подкинут эльфами. Просто иногда дети рождаются такими. Возможно, Битти раньше с этим не сталкивалась, а мне случалось. В разных странах иногда рождаются дети вроде Джонатана — с раскосыми глазами, слишком большим языком и очень гибкими конечностями».
🔹 Что до самой девочки, явившейся из реки, то она не расскажет, что с нею стряслось.
Не только потому, что она маленькая. Но и потому, что она молчит.
Деталь, на которую легко не обращать внимания — только в конце романа становится ясно, о чём говорит её молчание.
Если выйти за пределы сюжета, заметим, что оно противопоставлено идеи историй. О ней рассказывают истории (каждый раз снова), а она, наоборот, всегда молчит.
Когда её только принесли в трактир и сочли мёртвой, некоторым персонажам она напомнила куклу. Точно неслучайно.
Вспоминается мотив ожившей картины в литературе. Затем мотив ожившей скульптуры.
«И в драме, и в эпической поэме, и в сказке образ ожившей статуи вызывает в сознании противоположный образ омертвевших людей, идет ли речь о простом сравнении их со статуей, о случайном эпизоде, об агонии или о смерти», — писал Р.О. Якобсон в статье о творчестве Пушкина.
Если посмотреть чуть дальше и всё-таки остановиться на образе куклы, то вспоминается метонимия — перенос названия с одного предмета на другой по принципу их смежности или ассоциации. Иными словами, метонимический перенос — человек и кукла.
Когда же девочка оживает, другие герои видят в ней того, кого хотят видеть. Перед нами трое (четверо) претендентов на неё. Помимо вопроса о том, чья это девочка, герои (а вместе с ними и читатели) хотят узнать секрет её чудесного оживления. Но для понимания сюжета важнее вопрос, к которому автор подводит нас ближе к концу книги. Как эта девочка оказалась в реке? У каждой из семей оказались свои скелеты в шкафу. Не называем их — иначе будут сплошные спойлеры.
🔹 Лучше ограничиться несколькими фактами из жизни этих персонажей.
Роберт Армстронг потерял внучку. Ещё раньше — сына, но ему до последнего не хочется верить, что Робин, которого он воспитал, оказался подлецом и вёл свою игру.
«”Ты не мой отец, и я тебе не сын”. Он бы все отдал, чтобы вернуть тот момент. Что он мог сделать иначе? Что он мог сказать, чтобы все исправить? Он допустил грубую ошибку и, по всей вероятности, окончательно разорвал связи, которые в ином случае когда-нибудь — спустя недели, месяцы или годы — еще могли бы снова обрести прежние теплоту и сердечность. Он ощущал это как конец всему. Он потерял своего сына, а вместе с ним и весь мир».
Чтобы больше узнать о Роберте Армстронге, достаточно прочесть следующий фрагмент:
«Он умел ценить подарки судьбы и от души радоваться успехам, но он также очень болезненно переживал потери, и сейчас был как раз такой случай <...> Дитя, тонущее в реке; Мод, бьющаяся под тупым ножом неловкого живодера <...> Его преследовали мрачные картины. Так всегда: одно несчастье неизбежно вызывает в памяти другие, более давние. Разбередив старую рану воспоминаниями о Мод, он перешел к самой горькой потере из всех, и слезы сильнее потекли по лицу <...> Размышления о Робине вернули его к мысли о ребенке — дочери Робина, — и все пошло по новому кругу».
Семья Воганов потеряла дочь — жена Вогана продолжала верить, что это не навсегда:
«Хелена была недосягаема. И такой она была для него уже давно. Именно надежда помогала ей всегда быть намного впереди Вогана. Сам он расстался с надеждой уже давно, и если бы Хелена поступила так же, то через какое-то время — он так думал — счастье могло вернуться в их семью. Но она вместо этого подпитывала огонек надежды, используя в качестве топлива любую подвернувшуюся мелочь, а когда топить было совсем нечем, она удерживала этот огонек от угасания лишь силой своей веры».
«Его преследовали варианты одного и того же сна. В нем Воган шел по какой-то местности — это мог быть лес, или песчаный пляж, или поле, или огромная пещера — и что-то искал. Затем, выйдя на поляну, или обогнув дерево, или пройдя каменную арку, он видел ее, свою дочь, которая, судя по всему, провела здесь долгое время в ожидании отца. Она поднимала руки с криком «Папочка!», он бросался вперед, чтобы заключить ее в объятия, сердце переполнялось благодарностью и любовью — и вдруг он понимал, что это не Амелия. Это была все та же девочка. Подменыш, проникший в его сны и снабдивший своим лицом воспоминания о его настоящей, потерянной дочери. Что касается Хелены, то она не осознавала, насколько хрупким было их блаженство; вся тяжесть переживаний легла на Вогана. Это отдаляло его от жены, о чем она пока не догадывалась».
Лили Уайт потеряла сестру.
«Лили поселилась в этой лачуге четыре года назад».
«Местные к ней привыкли, хотя по-прежнему поговаривали между собой, что с Лили Уайт «не все ладно». Была ли она вдовой на самом деле? Почему она так испуганно вздрагивала при неожиданном обращении».
«”Лили Уайт, — постоянно напоминала она себе. — Я Лили Уайт”. И старалась жить, соответствуя этому имени».
«Ботинки никогда не были с ней на дружеской ноге. Вечно старались как-нибудь подгадить. То жали в пальцах, то натирали пятки; и, сколько бы сухой соломы она ни набивала в них по вечерам, утром они всегда были сырыми и холодными».
Повествование в романе построено так, что мы всё сильнее углубляемся в истории персонажей.
🔹 В связи с чем вспоминается «Собор Парижской Богоматери» Гюго.
К тому же, как и в романе Гюго, где персонажи важны, но идейное содержание — собор, у Дианы Сеттерфилд в центре — река.
Эта ассоциация кажется странной до эпизода в романе «Пока течёт река», где разыгрывается сцена на ярмарке. Сразу вспоминаются эпизоды из «Собора…», когда на площади собирались толпы, чтобы посмотреть на зрелища.
Продолжая ассоциативный ряд, мы переносимся в мир античной драматургии.
В трактире «Лебедь» толпится народ. Бражники рассказывают и пересказывают истории. Зачем они нужны повествованию?
🔹 Бражники выполняют ту же функцию, что и хор в античной драматургии.
Они комментируют действия, оценивают поступки. Да и в целом в них воплощается коллективное начало.
Роман «Пока течёт река» Дианы Сеттерфилд начинается очень издалека.
Это неочевидно.
А то, что история о паромщике Молчуне — адаптация мифа о Хароне, очевидно с первых глав:
«Молчун-паромщик. О нем знали все. Время от времени он фигурировал в их рассказах, а некоторые клялись, что видели его своими глазами. Согласно всем этим историям, когда вы были в опасности на реке, откуда ни возьмись возникала костлявая долговязая фигура Молчуна, который так ловко орудовал шестом, что его стремительная плоскодонка казалась движимой какой-то потусторонней силой. Он никогда не произносил ни слова, но доставлял вас на берег в целости и сохранности, чтобы вы могли прожить хотя бы еще один день. Но если кому-то не благоволила судьба, то — по слухам — Молчун отвозил этих несчастных на иные берега, откуда они уже не могли вернуться в “Лебедь”».
Когда-то давно Молчун, как и главные герои романа, потерял дочь. С его историей связана мистический пласт романа.
🔹Но в книге есть и два персонажа-рационалиста. Они подвергают сомнению всё мистическое — и находят друг друга.
Рита и фотограф Генри Донт. Они помогают этой истории не утонуть в магическом реализме.
«Хорошо, предположим, дело было так: в детстве Бесс перенесла тяжелое заболевание, после чего ее хромота и ее глаз создали преграду между ней и остальными детьми. В результате у нее появилось больше возможностей для наблюдения за другими как бы со стороны и больше времени для осмысления того, что она видела <...> И получилось так, что, живя рядом с другими людьми, она знала о них больше, чем они сами знали о себе. Но такое глубокое понимание чужих горестей, желаний, чувств и намерений само по себе очень утомительно. Оказалось, что этот дар причиняет ей одни неприятности и неудобства, и тогда она свалила всю вину на свой нездоровый глаз», — говорит Рита.
Фотография же в романе тоже помогает пролить свет на мистическую составляющую и не только:
«Он вгляделся в снимок, но при свече было трудно разобрать выражение лица девочки.
— Ожидание? Нет, не то. И не надежда.
Он повернулся к Рите за пояснением.
— Это печаль, Донт.
— Печаль?
Он снова посмотрел на фото, а Рита тем временем продолжила:
— Она смотрит на реку так, словно что-то там ищет. Она тоскует. Каждый день она чего-то ждала, а это что-то не появлялось, но она продолжала тосковать, ждать и надеяться, хотя надежда с каждым днем таяла. И вот сейчас она уже просто ждет, без всякой надежды.
Он присмотрелся. Рита была права».
«Люди, подобные мне, привыкли воспринимать самих себя изнутри. Свой внутренний мир я изучил досконально, чего не могу сказать о своей внешности. Я и в зеркало-то почти не смотрюсь. Потому и удивился собственному лицу на фотографии. Это было как встреча с другим, внешним мной».
Роман «Пока течёт река» завершается эпилогом. Вопросов к сюжету не остаётся. Книга объёмная. Её можно прочитать по-разному. Много линий и персонажей.
Разве что интересно, для чего такое нагромождение?
Возможно, дело в отражениях. В реке отражается многое. Да и персонажи отражаются друг в друге.
Об этом едва слышно сказано в романе:
«… при взгляде на что-нибудь вдруг обнаружить, что оттуда, изнутри, смотрит другая живая душа».
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.