Эпилог второй книги: Хроники пепла
Прошел месяц.
Скандал с «Ульем» удалось локализовать. В официальных сводках это был «рецидив деятельности преступной группировки «Ethereal Sound», своевременно пресеченный совместными усилиями правоохранительных органов и гражданских активистов». Спасенных «доноров» распределили по закрытым клиникам, финансируемым теперь уже легальным и разросшимся фондом «Тихий свет». Их выздоровление будет долгим. У некоторых, возможно, так и не наступит. Но у них больше не выкачивают душу. Им просто помогают жить с тем, что осталось.
Данила Ковин сдал все данные, назвал всех причастных, которых знал. Его ждал суд, но адвокаты «Тихого света» готовили ходатайство о смягчении приговора в обмен на сотрудничество и учитывая его роль в ликвидации системы. Он стал теневым научным консультантом фонда. Его знания о нейроинтерфейсах были слишком ценны, чтобы просто запереть в тюрьме. Теперь он пытался создать то, что изначально задумывал — технологию для исцеления, а не для кражи.
«Старик» снова ушел в тень, но на этот раз его контакты с государственными структурами окрепли. История с «Ульем» показала, что угроза не мифическая. Теперь у него были ресурсы и мандат на создание системы раннего предупреждения о подобных злоупотреблениях.
Анна Корсакова превратила «Тихий свет» из группы активистов в уважаемую организацию с влиянием. Она выступала на международных форумах, лоббировала законы о защите нейроданных. Война для нее не закончилась. Она просто переместилась в залы заседаний и на страницы законопроектов. Но теперь у нее была власть что-то менять. И тяжелое, неподъемное знание, что за каждым таким законом стоят сломанные судьбы вроде Львиной.
А Лев…
Лев сидел на той же даче-бункере, но дверь теперь была открыта настежь. Свет падал на пол, и пылинки танцевали в солнечных лучах. Лиза, окрепшая, играла в саду с собакой, которую ей подарили «дядя Старик» и «тетя Аня». Смех доносился сквозь открытое окно, чистый, неомраченный.
Он больше не чувствовал «эхо».
Тишина внутри была абсолютной. Не пустой — исчерпанной. Как пепелище после сильного пожара, где все, что могло гореть, уже сгорело. Он не чувствовал чужой боли. Но он также с трудом чувствовал радость Лизы. Он видел ее счастье, знал его умом, но отклика в груди не было. Там была ровная, плоская равнина. Без ям отчаяния, но и без холмов восторга.
Иногда, в редкие моменты абсолютного покоя, он ловил себя на мысли, что эта тишина… почти удобна. В ней не было борьбы. Не было войны. Была только жизнь, протекающая мимо, как река за толстым стеклом.
Он начал заниматься тем, что раньше казалось невозможным. Реставрацией. Не книг. Не вещей. Он помогал Ковину в его новой лаборатории (строго контролируемой) как… тест-субъект. Но не пассивный. Он учился заново различать оттенки чувств, но не в себе, а в данных. Он смотрел на ЭЭГ других пациентов и по холодной, цифровой кривой мог сказать: «Здесь всплеск страха, подавленный. Здесь — тлеющая тоска». Он стал переводчиком с языка боли на язык графиков. Его собственная выжженность делала его идеальным, беспристрастным инструментом для диагноза.
Как-то раз к ним приехала Анна. Они сидели на крыльце, пили чай. Лиза спала.
«Ковин говорит, ты делаешь успехи, — сказала Анна, глядя на него внимательно. — Нашел аномалию в данных пациента, которую не видели врачи. Возможно, спасешь человека от тяжелого срыва».
Лев кивнул.
«Да. Это… логично. Видно по паттернам».
«А как ты сам?»
Он долго молчал, смотря в сад, где кружились первые осенние листья.
«Я — пепел, Анна. Теплый, но пепел. Иногда ветер поднимает его, и кажется, что что-то шевелится. Но это всего лишь пыль. Я не жалею. Это была справедливая цена. Просто… это факт».
Анна положила руку на его. Ее прикосновение он почувствовал как температуру, давление. Не как утешение. Но и не как вторжение.
«Ты дал им шанс. И себе — покой. Может, это и есть новая норма. Не счастье. Но и не ад».
Он кивнул. Да, пожалуй. Не ад. Перемирие с самим собой.
Вечером того же дня, укладывая Лизу, она спросила его, глядя большими, серьезными глазами:
«Пап, тебе сейчас не больно?»
«Нет, солнышко. Не больно».
«А грустно?»
Он задумался.
«Нет. Не грустно».
«А весело?»
«Тоже нет».
Лиза поморщила носик, пытаясь понять.
«А что тогда?»
Он погладил ее по голове.
«Тихо, Лиза. Просто тихо».
Она, кажется, поняла. Обняла его и прошептала:
«Тихо — это тоже хорошо. Иногда».
Да, иногда. Тишина после долгой войны — это не поражение. Это территория. Пусть и выжженная. Но своя. И на этой территории можно строить. Пусть не дворцы чувств. Но хотя бы надежный дом для того, кто рядом. Дом из тишины и простых, ясных действий.
Он вышел на крыльцо. Ночь была ясной, звездной. Год назад он смотрел на те же звезды с ощущением, что за каждой из них прячется глаз «Маэстро». Теперь он смотрел на них просто как на звезды. Далекие. Безмолвные. Безопасные.
Он достал из кармана маленький, грубо вырезанный из дерева свисток. Подарок Лизы. Поднес к губам. И извлек тихую, чистую, очень простую ноту. Одна-единственная нота, затерявшаяся в огромной ночной тишине.
В ней не было мелодии. Не было боли. Не было надежды. Была просто фактура звука. Констатация: я здесь. Я жив. Я могу издать этот звук.
И этого, возможно, было достаточно. Для начала. Для новой жизни, которая наконец-то началась не с первой ноты великой и ужасной симфонии, а с тихого, неуверенного свиста в темноте. С признания, что война окончена. И что даже пепел может быть warm на ощупь. И в этой теплоте — не счастье, а возможность когда-нибудь, очень нескоро, снова научиться отличать холод от тепла. И, может быть, даже назвать это чувством.
Конец второй книги.