В изобразительном искусстве второй половины XIX – начала XX столетия тема народных празднеств занимала особое место, выступая не просто предметом этнографического интереса, но способом философского осмысления национальной идентичности. Масленичные сюжеты стали своеобразным художественным кодом, позволившим живописцам исследовать душу русского человека, его отношение к природным циклам и многовековым традициям. Обращение к этой теме объединило мастеров совершенно разных стилей — от академистов и передвижников до авангардистов.
Одним из первых к масштабному изображению городского гуляния обратился Константин Маковский. В полотне «Масленица на Адмиралтейской площади в Петербурге» художник выступает не только как летописец, но и как социолог. Панорама Сенатской площади, затянутой пестрой толпой, контрастирует с монументальностью официального Петербурга. Маковский виртуозно передает атмосферу карнавала, где смешались сословия, а временная «свобода» народной стихии вступает в диалог с имперским величием архитектуры
Параллельно с ним Леонид Соломаткин предлагает иной взгляд на праздник. Картина «Ну и Масленица!» лишена парадности. Это взгляд «изнутри» — озорной, полный народного юмора и самоиронии. Критики того времени отмечали, что Соломаткин, в отличие от салонных мастеров, не боится показывать изнанку веселья, сохраняя при этом удивительную теплоту и достоверность в изображении простонародья.
Переломным моментом в осмыслении темы становится творчество Василия Сурикова. В картине «Взятие снежного городка» художник выходит за рамки привычного жанра. Запечатленная им старинная казачья игра, распространенная в Сибири, воспринимается как мистерия. Это не просто развлечение, а ритуал, в котором физическая удаль становится метафорой противостояния человека стихиям природы. Суриков создает образ коллективной энергии, где каждый персонаж — часть единого, мощного хора.
Особняком в этом ряду стоит имя Бориса Кустодиева. Его три «Масленицы» — это квинтэссенция национальной ностальгии. Парадоксально, но самые яркие, почти лубочные полотна, прославляющие русскую зиму, были созданы мастером в период тяжелой болезни, когда он был лишен возможности двигаться. Кустодиев создает идеальный, утопический мир, где снежные пейзажи расцвечены бубенцами троек, где купола церквей парят над ярмарочным весельем. Это не столько иллюстрация быта, сколько визуализация мечты о гармоничной, праздничной Руси.
Федот Сычков, в отличие от Кустодиева, сосредоточен на более конкретных, этнографических деталях крестьянской жизни. Работа «С гор» — это гимн здоровой, крепкой деревенской жизни. Сычков делает акцент на пластике движения, нарядных костюмах и искренней радости, лишенной кустодиевской гротескности
Обрядовая кульминация праздника — сожжение чучела — нашла отражение в работе Аполлинария Васнецова. Его «Сжигание чучела Масленицы» решено в характерной для мастера манере исторического реконструктора. Он подходит к теме как ученый, стремясь зафиксировать архаичный ритуал, уходящий корнями в дохристианскую эпоху.
Импрессионистическая легкость присуща масленичным этюдам Константина Коровина. В «Праздничных гуляниях» 1930-х годов праздник растворяется в вибрации цвета и света, теряя нарративность и превращаясь в чисто живописное переживание.