Пюхтицкий Успенский ставропигиальный женский монастырьУ моих родных, монастырских, нынче особые заботы и хлопоты — День Успения

Пюхтицкий Успенский ставропигиальный женский монастырьУ моих родных, монастырских, нынче особые заботы и хлопоты — День Успения…

Выкладывается цветами невообразимой красоты Плащаница, украшается к престольному празднику собор, готовится трапеза для гостей… Хлопочут гостиничные — полно приезжих; хлопочет, понятное дело, кухня — поди накорми-ка всех; с ног валятся церковницы, клиросные, коровницы…

Всем хватает в эти священные дни забот и ответственности. И нет ни одной ропотницы, ни одной нерадивой — все пребывают в собранности, все сосредоточены и подтянуты, каждая поглощена мыслью о своей причастности к Празднику Богоматери. И каждая — у Нее, у Богоматери, — избранница. Не забыта… Сестры — они ведь как дети малые у Царицы Небесной — бесхитростные, простые, немного наивные…

Случись чего — к Ней, к Богородице, и бегут. Каждая со своею детской скорбью…

— Матерь Божия, так бананчика охота, так охота, — поплачется Аннушка-церковница у образа Владимирской. Глядь — через денёк-другой кто-то и положит вязанку бананов на канун.

— Матерь Божия! Сил нет никаких, помоги, родная, — вздохнет у Казанской престарелая инокиня. Ну, и переведет ее вскоре игуменья на послушание полегче.

Заболели — на источник бегут в январе, простуду лечить. Разобьешь пяткой тонкий лед проруби и — нырь в воду: Царица Небесная, помоги!

Я, когда приезжаю в обитель на краткие свои побывки, ничего с собой поделать не могу — иду и плачу у Владимирской… Огромный такой образ Богоматери в нашем соборе… Кто бывал — знает.

Здесь ведь даже воздух особый и тишина неповторимая. И не потому, что экология там и всё такое… Потому что Царица Небесная сюда… (мороз у меня по коже)… реально наведывается, и довольно часто. Ее это место, и нельзя этого не почувствовать.

Помню, как в первый день моего прибытия в Пюхтицу поселили нас с рыженькой Любой Бортниковой в одну келью. И как-то сестры узнали, что у меня и у Любы, городских девочек, ничего и нет с собою для полевых работ. А была осень — самый разгар уборки картошки… Целый день, пока мы с Любой обустраивались, тянулась к нам в келью вереница сестер. Кто с носками шерстяными прибежал, кто халатом рабочим поделился, кто сапоги резиновые принес, кто безрукавку теплую. Так и приодели. И каждая подбодрила, слово ласковое сказала, расспросила о нуждах… А под вечер, когда всё утихло, просовывает свой вздернутый носик в дверь послушница Маринка, оглядывает нашу келью и вдруг останавливает свой веселый взгляд на мне… «Ой, — говорит, — и ты к нам?!» — «К вам», — отвечаю ей и тоже завороженно и весело смотрю на ее лучистое и прекрасное лицо. «А ведь ты не наша, Наташа, не наша будешь! Не похожа ты на наших!» — и смеется… Озорно так, простодушно…

И отправили меня через три месяца в Москву.

Вот такие они там — любая послушница тебе напророчит чего-нибудь между делом…

…А как приеду, так и плачу у Владимирской. Потому что все старые монахини меня помнят и всё ждут — домой… Сочувствуют — как, мол, ты там, в Москве-то этой… Вздыхают глубоко и протяжно, с пониманием, с сердечной тугой — видно, путь у тебя другой, девочка ты наша… Путь другой тебе выпал… Но Царица Небесная не оставит нигде! Помни!

Помню, милые… Как не помнить.

МАРИНКИН СТОЖОК

Пюхтицкие нынче из головы не выходят…

Думаю теперь вот о Маринке… Маринка — давно уже не Маринка, конечно, а монахиня Н. Но как была золотым, открытым и жизнерадостным человеком, так им и осталась… Добавилось только больше мужества и стойкости в характере. Несет теперь наша Маринка новый крест — крест тяжелой и страшной, прогрессирующей болезни…

Не полюбить всем сердцем этого человечка нельзя было. Маринка просто излучала альтруизм, обаяние, живое участие и доброе отношение к людям. При этом она никогда не была распущенной и фамильярной — напротив, отличалась собранностью и даже педантичностью в любом доверенном ей деле.