А женщина та уже поднялась

А женщина та уже поднялась. В вечернем полумраке и удаляющийся ее силуэт нельзя было толком разглядеть…

— Ой, тетенька! Постойте! — кричит ей вдогонку Мария. — Постойте! Скажите хоть, где вы живете!

— Под подушкой живу… Под подушкой, — донеслось до Марии из темноты…

В монашестве Мария носила имя Евфимии Всехвальной, а в схиме приняла по традиции имя, данное при крещении… Умерла в канун памяти преподобного Сергия — Осеннего…

ТОНЕЧКА

Я верю: есть поступки и мысли, которые пойдут с нами и будут свидетельствовать за нас или против нас до самого конца…

Вот вспомнила сейчас Тонечку — послушница такая была в монастыре N.

Ушла давно, уж всё забылось…

Была какая-то неудачная попытка замужества, судачили в спину, стыдили… Это мы умеем.

Но одно никогда не забыть.

В годы своего послушничества сильно Тонечка разболелась. Работы в монастыре тяжелые были — то дрова рубить и укладывать, то на морозе белье в реке полоскать… Видно, простыла: высокая температура, сильный бред.

Кто-то, может, и усмехнется, бред — он у всех бред. Но меня поразило даже не столько явление Тонечке в этом бреду преподобного Серафима, сколько ее поведение при таком вот событии да в бессознательном состоянии.

Когда батюшка Серафим вошел к ней, он пригласил послушницу приложиться к Евангелию, которое держал в своих руках. Тонечка, однако, сочла себя недостойной такой чести и с дерзновением простоты отказалась, предложив святому позвать всех остальных сестер, которые несравненно лучше ее. И стала громко звать к себе своих соседок. Насельницы сбежались на крики больной, и таким образом раскрылась тайна посещения угодником Божиим простой послушницы…

В бреду сам себе не соврешь… Если человек и в бреду считает других лучшими, чем он сам, почему бы преподобному Серафиму и не навестить такого человека?!

Что бы там дальше ни случилось с Тонечкой, как бы ни судачили злые языки, этот поступок останется с нею — свидетельством о ее подлинно христианской душе.

РАЕЧКИНЫ МОЛИТВЫ

— Это хорошо, когда на отпевании есть дети, монашки и убогие… Очень хорошо! — многозначительно вздохнула у меня за спиной одна из наших прихожанок. Я уж не стала спрашивать почему, видать, знание старинное, но и сама тихонько оглядела присутствующих…

Из всех наших сестер на отпевание пришла, похоже, только я, ладно… Монашка уже есть, так. А вот странная бедно одетая немолодая пара впервые у нас. Никогда прежде не видела их и ни разу — потом… Почему-то подумалось, что именно они и попали в категорию убогих, не знаю отчего. Что-то незащищенное было во всем их облике, какое-то полное отсутствие обороноспособности. Вот и быть им — только под Вышней защитой в этом безумном и яростном мире — у-Богими…

Дети тоже топтались поблизости. И тоже — незнакомые… В общем, и меня это согрело — наличие всех, кого надо.

Могилка у схимницы песчаная оказалась, сухая, что тоже хорошо — не провалится… Только холмик как-то уж совсем неаккуратно набросали — потом, мол, сами до ума доведете.

Ну, и разошлись, помолившись… На душе тепло было, спокойно, мирно… И я еще несколько дней всё вспоминала: то тихие лица наших «убогих», то удивительную недетскую собранность пришлых детей, то огромные небесно голубые глаза Раечки, которая все последние годы ухаживала за схимницей.

Раечка… Какая она! Вся седенькая, но лет ей немного — где-то пятьдесят с хвостиком.

— Ххооосподи, Милостивый! — печально тянула Раечка, всплескивая выразительными руками, и сказочно красивые глаза ее начинали излучать что-то неземное, — вот и преставилась наша мать Мария, сестрица… Надо бы попросить отцов панихиду на девятый день-то отслужить, и — чтоб на могилке!

Глядела Раечка в самую душу — пытливо так, взыскательно, ничего слащавого во взгляде этом не было — мысль ее парила в мире возвышенном и правильном… Понимала Раечка: главное — это молитва, только молитва. Молитва движет всеми делами этого мира, исправляя их, вытаскивая мир из трясины страстей, указывая ищущим верные пути!