Автобус тронулся в двадцать три сорок. Вера сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном проплывали фонари — жёлтые пятна, растянутые в полосы. Гул мотора, дребезжание стекла, запах дизеля и пыльной обивки.
Рядом было пусто. Почти весь салон пустовал — февраль, будний день, ночной рейс.
Она закрыла глаза. Не помогло. Голос зятя всё ещё звучал в голове: «Хватит, Вера Павловна. Надоела. Езжай к себе».
Дочь стояла рядом и молчала. Даже не посмотрела в глаза.
Всю жизнь Вера работала. Кормила, учила, ночами не спала, когда дети болели. Троих вырастила — одна, после того как муж умер. А теперь — «езжай к себе». Будто она чужая. Будто приехала просить милостыню, а не помочь с больным внуком.
И ведь даже в дом не пустили. Зять открыл дверь, посмотрел на неё — и закрыл. При дочери. А та промолчала.
***
Автобус остановился на первой станции. Вошли двое — молодая пара с рюкзаками. Прошли в конец салона, устроились там, обнялись и сразу уснули. Им хорошо. Им есть кого обнять.
Вера отвернулась к окну. Пальцы теребили край шарфа — старого, шерстяного, ещё от матери. Слёзы текли, но она их не вытирала. Просто сидела и смотрела в темноту.
Господи, за что? Что она сделала не так? Где ошиблась?
Шаги в проходе. Кто-то сел на соседнее кресло. Вера не обернулась — не хотела, чтобы видели лицо.
Тишина. Только гул мотора и скрип подвески на поворотах.
А потом — голос. Негромкий, с хрипотцой:
– Вот. Возьмите.
Она повернула голову. Пожилой мужчина протягивал ей платок. Матерчатый, белый, с вышитыми незабудками по краю — синие и голубые нитки, стежки неровные, но аккуратные. Старая работа, ручная.
– Не надо, — произнесла Вера.
– Возьмите, — повторил он. — Пожалуйста.
Рука с платком зависла в проходе между креслами. Крупные узловатые пальцы. Лицо худощавое, в глубоких морщинах, густые брови тронуты сединой. Глаза — серые, выцветшие, как зимнее небо.
Она взяла платок.
– Спасибо.
– Не за что.
Мужчина отвернулся. Сел прямо, сложил руки на коленях. Уставился перед собой.
Вера прижала ткань к глазам. Платок пах чем-то старым — лавандой, что ли. Или просто чистотой. Давно забытый запах — так пахло бельё у матери, когда Вера ещё была маленькой.
Она вытерла лицо. Сложила платок. Хотела вернуть — но сосед не смотрел в её сторону.
– Далеко едете? — спросила она.
Он обернулся. На секунду показалось, что не понял вопроса.
– Домой, — ответил он. — В Рябинск.
– И я туда же.
Кивок. И снова — отвернулся.
Вера сжала платок. Незабудки. Кто-то вышивал их вручную, с любовью. Видно же — каждый стежок.
– Красивый платок, — произнесла она.
Мужчина глянул на её руки.
– Жена вышивала.
– У вас хорошая жена.
Пауза. Он потёр большой палец об указательный — медленно, будто считал что-то невидимое.
– Была. Уже три года как нет.
***
Его звали Василий. Семьдесят четыре года. Ехал с похорон.
– Брат, — объяснил он. — Старший. Пятнадцать лет не разговаривали.
– Почему же?
Пожал плечами.
– Глупость. Наследство делили. Дом родительский. Слово за слово — и всё. Разошлись врагами.
– И так ни разу за пятнадцать лет?..
– Ни разу. Я ждал, что он первый позвонит. Он, наверное, тоже ждал. А потом уже и ждать стало некого.
Вера смотрела на его профиль. Резкие черты, впалые щёки. Человек, который только что похоронил брата — и не успел сказать ему ни слова.
– На похоронах хоть попрощались?
– С кем? — Он усмехнулся, но без веселья. — С гробом? Приехал, постоял. Никого не знал — ни жену его, ни детей. Чужие люди. Смотрели на меня, шептались. А я стоял и думал: пятнадцать лет из-за дома, которого уже и нет. Продали давно.
Он замолчал. Выдохнул. Руки снова сложились на коленях — ладонь на ладонь, будто молился.
– Хотел ему столько сказать. А он лежит — и не ответит уже. Никогда.
За окном — темнота. Ни фонарей, ни домов. Трасса уходила в ночь, и автобус нёсся по ней, покачиваясь на ухабах.
Вера молчала. Что тут скажешь?
– Мне дочь сегодня велела уезжать, — произнесла она наконец. Сама не поняла, почему решила рассказать. — Зять не пустил на порог. А дочь стояла рядом и молчала.
Василий повернулся.
– Совсем выгнали?
– Совсем. Я же к внуку приехала — он болеет, температура высокая. Думала, помогу. А зять открыл дверь и говорит: «Езжай домой, Вера Павловна. Надоела уже».
Пальцы сами потянулись к шарфу — снова теребить край. Вера одёрнула руку.
– Дочь даже не заступилась. Стояла за его спиной и в пол смотрела.
– Может, боится его?
– Может. А может, ей правда всё равно.
Тишина. Мотор гудел ровно, убаюкивающе.
– Работала всю жизнь, — продолжила Вера. — Сначала на фабрике, потом на почте, потом уборщицей — куда брали. Мужа похоронила, когда младшей двенадцать было. Одна тянула. Никто не помогал. А теперь дети выросли, разъехались — и никто не звонит.
Она осеклась. Зачем она это всё рассказывает? Чужому человеку, в ночном автобусе?
Но Василий слушал. Не перебивал, не отводил взгляд. Просто слушал.
– Сын в Москве, — добавила она тише. — Дочь средняя в Питере. Младшая — здесь, близко. Три часа езды. Думала, хоть с ней буду видеться...
Махнула рукой.
– Ладно. Чего жаловаться. Вам и без того тяжело.
– Ничего, — ответил он. — Говорите. Мне даже легче, когда слушаю. Про своё думать не надо.
Она глянула на него. Он не отводил взгляд — смотрел прямо, спокойно. Без жалости. Без любопытства. Просто — был рядом.
– Вы хороший человек, — вырвалось у Веры.
Он покачал головой.
– Нет. Какой хороший? Брата похоронил как врага. Пятнадцать лет молчал из гордости. Теперь вот еду — и думаю: а ведь мог позвонить. Мог приехать. Мог просто написать. Не сделал ничего.
– Он тоже мог.
– Мог. Но я же старше. Мне надо было первому.
Вера не нашлась, что ответить. Да и что тут скажешь?
***
Автобус остановился на заправке. Водитель объявил по громкой связи: «Пятнадцать минут, туалет и кофе». Голос хриплый, уставший.
Молодая пара из конца салона прошла мимо — сонные, взъерошенные, держатся за руки. Ещё кто-то вышел, из передних рядов. Хлопнула дверь.
Вера и Василий остались сидеть. Вставать не хотелось. Да и некуда — на заправке что делать? Кофе из автомата пить? Смотреть на полки с чипсами?
– Есть хотите? — спросила она.
Василий удивлённо приподнял брови.
– Что?
Вера достала из сумки свёрток. Развернула фольгу — внутри бутерброд с сыром. Сама делала утром, перед выездом. Хлеб уже подсох, но сыр ещё держался.
– Вот. Половину возьмите.
– Не нужно, — он замотал головой. — Это же ваше.
– Берите. Я всё равно не голодная. А выбрасывать жалко.
Она разломила бутерброд пополам. Протянула ему.
Он помедлил. Потом взял. Откусил. Жевал медленно, глядя в окно, где горели огни заправки.
Вера ела свою половину. Хлеб суховат, но ничего. Нормально.
– Вкусно, — произнёс он.
– Обычный бутерброд.
– Всё равно. Спасибо. Я сегодня ничего не ел. С утра — и ничего.
Она кивнула. Смяла фольгу, убрала в карман.
За окном заправка светилась жёлтым. Кто-то курил у входа — силуэт с сигаретой. Пахло бензином и холодом.
– Жена ваша, — начала Вера осторожно. — Давно вместе были?
– Почти полвека. В семьдесят пятом познакомились. На танцах.
– На танцах?
– Да. Она была в красном платье. Единственная в зале — в красном. Все остальные в чём-то тёмном, а она — как огонь. Я подошёл, пригласил. Она говорит: «Ты же танцевать не умеешь». А я ей: «Научишь».
Он замолчал. Уголок губ дрогнул — почти улыбка.
– И научила?
– Нет. Так и не научила. Полвека прожили — я так и остался деревянный. Она смеялась надо мной. Каждый раз, когда танцевали.
Вера смотрела на него. На морщины вокруг глаз — от улыбок, наверное. На седину в бровях. На руки, которые сейчас лежали на коленях — спокойные, тяжёлые.
– Хорошо прожили?
– По-разному. Как все. Ругались, мирились. Дети — двое. Сын в Новосибирске, дочь в Казани.
– Звонят?
– Редко. Сын раз в месяц. Дочь чаще, но всегда торопится. «Пап, всё нормально? Ну ладно, целую, побежала». И гудки.
Вера кивнула.
– У меня так же.
– Наверное, у всех так. В нашем возрасте.
Люди вернулись. Дверь хлопнула. Водитель завёл мотор. Автобус дёрнулся и поехал дальше — в темноту, по пустой трассе.
Свет в салоне погас. Остались только тусклые плафоны над креслами — жёлтые пятна в полумраке.
***
Вера откинула спинку. Попыталась устроиться удобнее — колени упирались в переднее сиденье, шея затекала. Неудобные кресла, жёсткие.
– Далеко ещё? — спросила она.
– Часа четыре, — ответил Василий. — Может, три с половиной. Зависит от дороги.
Четыре часа. Целая вечность.
– Вы спите, — предложил он. — Я посторожу.
– Что посторожите?
– Сумку вашу. Мало ли.
Она улыбнулась. Первый раз за этот день — по-настоящему улыбнулась.
– Спасибо.
Закрыла глаза. Но сон не шёл. Лежала, слушала — гул мотора, скрип подвески, чьё-то дыхание где-то впереди.
И думала.
Семьдесят два года. Господи, уже семьдесят два. Куда ушла жизнь? Кажется, только вчера была молодая, бегала на танцы, смеялась. А теперь — старуха в ночном автобусе. Едет домой. Одна. Дети не звонят, внуков не показывают, зять выгоняет с порога.
И вот — незнакомый мужчина рядом. Который дал ей платок. И взял половину бутерброда. И сказал: «Я посторожу».
Дети родные так не скажут. А чужой человек — сказал.
Она открыла глаза.
Василий не спал. Сидел, смотрел в окно. Профиль — резкий, чёткий на фоне тёмного стекла.
– Не спится? — спросила Вера.
– Давно уже плохо сплю. После Зины.
Зина. Значит, жену звали Зина. Зинаида, наверное. Красивое имя.
– Расскажите про неё, — попросила Вера. — Если хотите.
Он обернулся. Брови приподнялись.
– Зачем вам?
– Просто так. Хочу послушать. И вам, может, легче станет.
Он помолчал. Потёр пальцы — тот же жест, большой об указательный, медленно, задумчиво.
– Она была учительницей, — начал он. — Начальные классы. Всю жизнь проработала в одной школе. Дети её обожали. Даже взрослые потом приходили — благодарили. А она всегда смущалась: «Да что я такого сделала? Просто учила».
Вера слушала. Не перебивала.
– Готовила вкусно. Особенно пироги. С капустой. Я до сих пор этот запах помню — когда она тесто месила, вся кухня пахла. А ещё она пела. Когда посуду мыла — всегда пела. Старые песни, советские. «Подмосковные вечера», «Огонёк»... Я иногда ругался: «Зина, хватит, голова болит». А она смеялась и пела дальше.
Он замолчал. Смотрел в окно — но видел, наверное, что-то другое. Не темноту за стеклом.
– Она умерла во сне, — продолжил тихо. — Утром просыпаюсь — а она не дышит. Ещё тёплая была. Я «скорую» вызвал, но уже... Уже поздно.
Вера молчала. Что тут скажешь?
– И вот три года прошло. А я до сих пор утром просыпаюсь — и руку в её сторону тяну. Каждый раз. А там пусто. Холодная подушка.
Тишина. Только мотор и дорога.
– Платок этот она вышила на годовщину свадьбы. Сорок пятую. Незабудки — её любимые цветы. Она говорила: «Незабудки — чтобы не забывал». А я смеялся: «Куда я денусь?»
Он повернулся к Вере. Глаза блестели — но он не плакал. Держался.
– Три года платок в кармане носил. Ни разу не доставал. А сегодня вот — пригодился.
Вера опустила глаза на платок в своих руках. Синие и голубые нитки. Незабудки.
– Возьмите его обратно, — произнесла она. — Это же память.
– Нет. Оставьте себе.
– Но...
– Зина была бы рада, — перебил он. — Что платок пригодился. Она всегда говорила: вещи должны работать. Должны приносить пользу. А этот три года без дела лежал. Теперь вот — помог кому-то. Она бы одобрила.
Вера сжала платок. Прижала к груди.
– Спасибо, — произнесла тихо.
И поняла: впервые за долгое время кому-то не всё равно. Плачет она или нет. Живёт или существует. Есть она — или нет её.
***
Небо за окном начало светлеть. Сначала — чуть-чуть, едва заметно. Потом — сильнее. Появились очертания деревьев, чёрные на сером. Столбы вдоль дороги. Дома вдалеке — тёмные силуэты.
Василий наконец задремал. Голова склонилась набок, руки по-прежнему сложены на коленях. Дышал ровно, глубоко.
Вера смотрела на него. Чужой человек. Ещё вчера она даже не знала, что он существует. А теперь — знает, как звали его жену. Знает, что он не умеет танцевать. Что у него двое детей, которые редко звонят. Что он похоронил брата, с которым пятнадцать лет не разговаривал из-за глупости.
И он знает про неё. Про зятя. Про дочь, которая промолчала. Про мужа, который умер двенадцать лет назад. Про троих детей, которые разъехались и забыли.
Шесть часов в автобусе — и они знают друг о друге больше, чем некоторые родственники за всю жизнь.
Странно. И страшно. И... хорошо?
Она достала платок. Посмотрела на незабудки. Провела пальцем по вышивке — неровные стежки, но аккуратные. С любовью сделано. Сразу видно.
Зина. Зинаида. Женщина, которая пела, когда мыла посуду. Которая пекла пироги с капустой. Которая вышила этот платок на сорок пятую годовщину свадьбы.
Вера никогда её не видела. Никогда не увидит. Но почему-то — чувствовала благодарность. Этой незнакомой женщине, которая научила своего мужа быть добрым к чужим старухам в ночных автобусах.
Автобус замедлился. Впереди показались огни — много огней. Город просыпался.
Водитель объявил по громкой связи:
– Рябинск через двадцать минут. Конечная.
Василий открыл глаза. Моргнул. Выпрямился, потёр лицо ладонями.
– Доехали? — спросил он хрипло.
– Почти.
Он посмотрел в окно — там уже виднелись дома, заборы, столбы с проводами. Обычный зимний город. Серый, сонный.
– Слушайте, — произнёс он. И замолчал.
Вера ждала.
– Я вот что думаю, — продолжил Василий. Не смотрел на неё — смотрел на свои руки. — Может, обменяемся телефонами? Ну, номерами. Если захотите... поговорить когда-нибудь. Или чай попить.
Семьдесят четыре года — а смущается. Голос неуверенный, взгляд в сторону. Будто мальчишка, который в первый раз приглашает девочку на танец.
У Веры что-то дрогнуло внутри. Что-то тёплое, забытое.
– Хорошо, — ответила она.
Он полез во внутренний карман пиджака — того самого, потёртого, который лежал у него на коленях всю дорогу. Достал ручку. Огляделся — бумаги не было.
Вера порылась в сумке. Нашла чек из магазина — вчерашний, мятый. Протянула.
Василий написал номер. Аккуратно, цифра к цифре. Рука не дрожала — ровный, чёткий почерк.
– Вот, — произнёс он. — Звоните когда угодно. Я всё равно дома сижу. Некуда ходить.
Вера взяла чек. Цифры — семь штук, простые, обычные. А за ними — возможность. Шанс. Что-то новое.
– А вы мне запишите, — предложила она. — Я продиктую.
Он перевернул чек. Вера назвала номер — медленно, по цифре. Он записал.
– Готово.
Вера сложила свой листок вчетверо. Спрятала в карман пальто — туда же, где лежал платок с незабудками. Рядом. Вместе.
***
Автобус остановился на станции. Серое февральское утро. Бетонный навес, железные скамейки, расписание на стене. Пахло выхлопными газами и мокрым асфальтом.
Люди потянулись к выходу. Молодая пара с рюкзаками прошла мимо — всё ещё сонные, всё ещё держатся за руки. Кто-то из передних рядов, кто-то ещё.
Вера встала. Колени затекли за ночь — пришлось ухватиться за спинку кресла, переждать. Возраст. Никуда не денешься.
Василий поднялся следом. Взял свой портфель — старый, кожаный, потёртый на углах. Наверное, ещё советский. Из тех времён, когда вещи делали на века.
– Давайте помогу, — предложил он.
– Не надо, справлюсь.
Но он всё равно взял её сумку. Понёс к выходу.
Они спустились по ступенькам — узким, неудобным. Холодный воздух ударил в лицо. После душного салона — как пощёчина.
Водитель стоял у двери. Крупный мужчина, лет пятидесяти пяти, коротко стриженный, широкие плечи под форменной курткой. Смотрел на выходящих пассажиров — равнодушно, устало. Ночная смена, шесть часов за рулём.
Вера прошла мимо. И вдруг услышала:
– Эй.
Остановилась. Обернулась.
Водитель смотрел на них — на неё и на Василия. Глаза усталые, но внимательные.
– Вы это, — произнёс он. — Держитесь друг за друга.
И ушёл. Просто повернулся и зашагал к кабине. Даже не оглянулся.
Вера и Василий стояли на платформе. Смотрели ему вслед.
– Странный человек, — произнесла Вера.
– Может, и нет, — ответил Василий. — Может, просто видит то, что другие не замечают.
Он протянул ей сумку. Вера взяла. Тяжёлая. А казалось — вчера была легче.
– Ну, — произнёс он. — До свидания?
Вопрос. Не утверждение. Будто спрашивал разрешения — уйти. Или остаться.
Вера посмотрела на него. На морщинистое лицо. На серые глаза. На портфель в руке — старый, верный, как сам хозяин.
– До свидания, — ответила она. — Я позвоню.
Он кивнул. Уголок губ дрогнул — почти улыбка.
– Буду ждать.
И пошёл. Медленно, чуть сутуловато. Через площадь, к автобусной остановке. Не оглядывался.
Вера стояла и смотрела ему вслед. В кармане лежал платок с незабудками и листок с номером телефона. Рядом. Вместе.
Шесть часов. Всего шесть часов в ночном автобусе — и вот. Может быть, что-то ещё будет. Может быть, она не одна.
Может быть.
Она тронула карман пальто. Проверила — листок на месте. Платок — тоже. Всё на месте.
И пошла в другую сторону. К своему автобусу, к своей пустой квартире, к своей одинокой жизни.
Но утро было не таким тяжёлым, как вчера. Небо серое, холодное — а всё равно светлее. Или это только казалось?
Вера улыбнулась. Сама себе.
И достала телефон — проверить, работает ли. Вдруг придётся звонить. Вдруг захочется.
Вдруг — получится.