Меня выписали через несколько дней. И тогда, за порогом больницы, наступил настоящий, тихий ужас. Вернуться в квартиру, где каждая вещь помнила мои песни для неё, где стены видели, как я гладила живот и мечтала, — это было равносильно смертному приговору. Я реально, по-взрослому, по часам продумывала, как покончить с собой. Меня держал только какой-то древний, животный инстинкт, слабая искра в полной тьме, которая шептала на мотив моего дыхания: «Вдох. Выдох. Просто дыши. Пока дышишь — она ещё где-то есть».
Потом морг.
Я вошла туда не человеком, а тенью, призраком, затянутым в собственную кожу. Запах формалина — сладковатый, металлический, абсолютно бездушный — въелся мне в лёгкие, в волосы, под ногти. Он живёт во мне до сих пор.
Бездушный врач. Листок бумаги.
Его слова выжжены в моей памяти кислотой. Он сказал это ровно, сухо, как читал бы отчёт об испорченном лабораторном материале: «Плод сгнил у вас внутри». Не «ребёнок». Не «эмбрион». «Плод». И «сгнил».
Я стояла у холодной кафельной стены, и после этих слов мои ноги перестали быть частью меня. Они подкосились, и я медленно, как в страшном замедленном кино, сползла по стене на линолеум. И мой крик — хриплый, надрывный, рвущийся из самого нутра — разорвал гробовую тишину морга. Это был крик не души, а плоти, узнавшей, что её часть превратилась в тлен.
Врач посмотрел на меня пустыми, усталыми глазами, спросил: «Всё в порядке?», положил листок на стол и молча вышел.
Я поднялась, взяла эту бумагу, где чёрным по белому было закреплено небытие моей дочери, и побрела. Вышла за территорию и просто шла. В никуда. Потому что идти было больше некуда...
#ПродолжениеСледует
#ЧитатьДалее #Глава1 #Часть5
