Поздней осенью, когда уже выпал первый снег, но река еще не встала, приплыла на лодке старуха. Совсем древняя — лицо в морщинах, как кора лиственницы, руки трясутся, глаза выцвели, но смотрят остро, цепко, будто видят насквозь. Лодка у нее была старая, рассохшаяся, еле держалась на воде, и Ведана удивилась, как старуха вообще добралась — не утонула по дороге, не замерзла.
— Здравствуй, дочка, — сказала она, входя в избу и с трудом перешагивая
через высокий порог. Голос у нее оказался неожиданно звонким, молодым,
совсем не под стать возрасту. — Прими странницу. Давно я до тебя
добиралась. Думала — не дойду, а вот дошла. Видно, судьба.
Ведана поклонилась ей низко, как кланяются самым старым и мудрым, усадила старуху на самое почетное место — у печи, на медвежью шкуру, где обычно никто не сидел, потому что это место считалось хозяйским.
— Чай будешь, бабушка? — спросила Ведана, ставя на огонь чугунок с водой.
— У меня травы хорошие, сбор свой, от всех болезней помогает. И мед
есть, свой, от моих пчел. Тайга кормит.
— Буду чай, — кивнула старуха, грея руки у огня. — И не чай мне только
нужен, дочка. За другим я пришла. За помощью. Смерть за мной ходит,
дочка. Уж год ходит. Я ее чую — за спиной стоит, дышит в затылок
холодом. А уйти боюсь. Страшно мне. Всю жизнь прожила, всего повидала,
мужа схоронила, детей схоронила, внуков вырастила, а смерти боюсь. Как
увижу ее тень — сердце замирает, руки трясутся, спать не могу. Помоги.
Ведана задумалась, помешивая угли в печи кочергой. Смерть — это не то, с чем можно бороться. Это не болезнь, не порча, не сглаз. Это естественный
конец, который приходит к каждому. Но помочь человеку принять этот
конец, перестать бояться — это в ее силах.
— Как звать тебя, бабушка? — спросила она, наливая чай в глиняную кружку, самую красивую, с узором из ягод и листьев.
— Анисьей, — ответила старуха, принимая кружку дрожащими руками. — Анисья Ивановна. Восемьдесят семь годков мне. Всех пережила — мужа, четверых детей, внуков, даже правнуков двое померли во младенчестве. Одна
осталась. Никого нет. Все туда ушли, а я все здесь. И страшно мне, дочка. Страшно одной туда идти.
Она заплакала — тихо, без всхлипов, просто слезы потекли по морщинистым щекам и закапали в кружку.
Ведана встала, подошла к старому сундуку, окованному железными полосами,
откинула тяжелую крышку. Долго рылась там, перебирая вещи, которые
хранила годами — память о тех, кому помогала, кто уходил и оставлял
что-то на память. Наконец достала веретено — простое, деревянное,
сточенное до блеска многими руками, с маленьким колесиком и острым
концом.
— Возьми, бабушка, — сказала она, протягивая веретено Анисье. — Садись вот здесь, у окна, где светлее, и пряди. Шерсти я дам, у меня овечья, мягкая, сама
пряла прошлой зимой. Пряди нить. Длинную-длинную, сколько сможешь. Пока
нить тянется — ты жива. Поняла? Пока руки работают, пока веретено
крутится — смерть не подойдет. Она ждет, когда человек остановится. А ты
не останавливайся.
Старуха взяла веретено, повертела в руках, удивилась:
— И все? Прясть? Так я всю жизнь пряла, это я умею. С шести лет за прялкой сижу. Это легче легкого.
— Вот и хорошо, — кивнула Ведана, доставая из мешка большую охапку
чесаной шерсти. — Пряди. День и ночь. Я буду рядом, кормить, поить,
спать укладывать. А ты пряди.
Анисья села у окна, пристроила веретено, взяла шерсть и начала прясть. Сначала руки не слушались — старые, скрюченные артритом, но постепенно
разошлись, вспомнили привычное дело. Веретено зажужжало, закружилось,
потянулась нить — тонкая, ровная, крепкая.
Первый день прошел незаметно. Анисья пряла, а Ведана хлопотала по хозяйству — топила печь, варила еду, чинила сети, выходила во двор проведать козу и кур. Иногда подходила к старухе, подливала чай, поправляла шерсть.
— Устала, бабушка? — спрашивала она.
— Нет, — качала головой Анисья. — Легко даже. Веретено само крутится. И
не страшно. Ты знаешь, дочка, пока пряду — не боюсь. Совсем не боюсь.
Смерть за окном стоит, я ее вижу краем глаза, а не боюсь. Работаю — и
все.
— Вот и хорошо, — улыбалась Ведана. — Так и держись.
Второй день, третий, неделя. Анисья пряла с утра до вечера, только на ночь
останавливалась, чтобы поспать. Нить росла, копилась на дне корзины —
уже целый моток, потом второй. Веретено жужжало, как пчела, и в этом
жужжании было что-то успокаивающее, вечное, как сама жизнь.
— Расскажи о себе, бабушка, — просила Ведана долгими вечерами, сидя у печи и глядя, как пляшет огонь.
И Анисья рассказывала. О своем детстве в глухой деревне, о том, как
выживали в голодные годы, как вышла замуж в шестнадцать за соседского
парня, как рожала детей в поле, потому что некогда было в избу идти —
страда. О том, как муж ушел на войну и не вернулся, как одна поднимала
четверых, как хоронила двоих — скарлатина унесла. Как внуков нянчила,
как правнуков на руках качала. Долгая жизнь, трудная, но хорошая.
— Я и не помнила уже, — удивлялась Анисья. — А сейчас рассказываю — и
будто заново живу. Каждое лицо вижу, каждое слово слышу. Хорошо мне,
дочка. Покойно.
На исходе третьей недели нить кончилась — последняя шерсть вытянулась в
тонкую паутинку и оборвалась. Анисья посмотрела на пустое веретено, на
огромный моток нити, лежащий горой на столе, и улыбнулась. Впервые за
все время она улыбнулась широко, открыто, молодо.
— Кончилась, — сказала она. — Нитка кончилась. Вся шерсть выпрядена. А
страха нет. Совсем нет. Поняла я, дочка. Жизнь — как нить. Пока прядешь —
живешь. А кончилась — и ладно. Отдохнуть пора. Наработалась я за
восемьдесят семь лет. Хватит.
Вечером она попросила Ведану постелить ей на лавке у печи, легла, закрыла глаза и сказала:
— Спасибо тебе, дочка. Теперь я готова. Если придет — встречу спокойно.
Утром она не проснулась. Ушла тихо, во сне, с улыбкой на лице. Ведана долго
сидела рядом, держала ее за руку, уже холодную, и шептала слова прощания
на древнем языке.
Похоронила она Анисью на высоком берегу реки, под старой сосной, откуда видно всю долину. Место выбрала красивое, светлое. Поставила деревянный крест, повесила на него веретено — то самое, которым старуха пряла последнюю нить. Пусть висит, напоминает всем, кто мимо пойдет: жизнь — это нить, и каждый сам ее прядет.
Веретено то и сейчас там висит, говорят. И если приложить ухо, слышно, как оно жужжит — тихо-тихо, будто прядет что-то невидимое. А нить, что Анисья
спряла, Ведана хранит до сих пор в сундуке — на память о том, что даже
самую долгую жизнь можно принять с улыбкой.