В 2025 году миграционное законодательство претерпело значительные изменения, которые, по задумке, должны были упростить отдельные процедуры переселения и повысить привлекательность переезда в Россию. О том, какие решения действительно работают, где сохраняются системные ограничения и какие регионы выстраивают наиболее эффективную поддержку переселенцев, рассказал лидер движения «Путь домой» Анатолий Бублик.
— Как сегодня развивается программа переселения иностранцев, разделяющих традиционные российские духовно-нравственные ценности, на фоне снижения числа переселенцев из числа соотечественников? Повлияли ли последние изменения миграционного законодательства на упрощение этого процесса?
— Я бы не называл это отдельной программой переселения, потому что у нас есть указ президента, который регламентирует возможность переезда иностранцев, но это все-таки не программа. Программа подразумевает под собой расширенную инфраструктуру, отдельно выделенные мощности, возможно даже финансирование на переселение иностранцев, которые поддерживают наши традиционные духовные ценности. Ничего подобного не открывалось, не выделялось и не готовилось. Фактически осуществляется лишь упрощение одного алгоритма.
Ввиду того, что в 2025 году были внесены многочисленные изменения в миграционное право и законодательство, к концу прошлого года мы увидели заметное снижение количества людей, которые готовы были переехать по этому алгоритму. Потому что де-факто мы не пускали их детей в школы, не давали им растаможить автомобиль, не предоставляли возможности быстрого получения рабочих мест или медицинского страхования. Плюс к этому в конце года был введен указ №821, который предусматривает следующее: если граждане, приехавшие по этому алгоритму, хотят получить вид на жительство или гражданство Российской Федерации, они должны при подаче документов предоставить подтверждение прохождения службы по контракту с Министерством обороны или МЧС, либо подписанный контракт, либо документ, подтверждающий негодность к службе.
При этом никто не разъяснил людям, что они могут и дальше жить в России по разрешению на временное проживание без подписания контрактов или совершения дополнительных действий. Соответственно, спрос очень сильно просел именно в последнем квартале 2025 года. Сейчас он немного выровнялся, но ни одно из изменений миграционного законодательства за 2025 год не привело к всплеску или скачкообразному росту запросов от людей из недружественных государств.
Возникают ситуации, в которых сложно разобраться. Получается, что формально переселение приветствуется, а по факту возникают серьезные препятствия.
Если говорить в целом, то мы видим зарождение новой модели миграционной политики, но она пока слабая, непродуманная и требует серьезной доработки. К сожалению, не проводится социологических исследований среди потенциальных переселенцев, не анализируется, кто именно хочет приехать, на каких языках говорят их дети. Законодательство рассматривает всех одинаково — и русские семьи из Канады или Франции, и трудовых мигрантов из Средней Азии. Высококвалифицированный специалист из Канады и мигрант, приезжающий на сезонные работы, с точки зрения законодательства находятся в одинаковом положении. Даже русский человек, живущий в третьем поколении за рубежом, рассматривается как обычный мигрант и сталкивается с теми же ограничениями.
Мы предлагаем разделить миграционные потоки на три направления: репатрианты, люди, разделяющие традиционные ценности, и трудовая миграция. Пока же у нас все категории смешаны, что создает нагрузку на систему и снижает эффективность.
— Какие основные административные барьеры по-прежнему мешают переселению? Речь идет больше о несовершенстве законов или о проблемах их исполнения на местах, включая кадровый дефицит?
— Если говорить об административных барьерах, то их на самом деле не так много, как было, допустим, пять лет назад. У нас появились упрощенные алгоритмы переселения, модернизированные программы, введено понятие репатрианта, принят указ № 702, который позволяет иностранцам приезжать, имея на руках всего четыре документа, а не 12–15, как раньше. Но проблема в том, что все эти изменения происходят в очень короткий срок. Мы вели одну миграционную политику 30 лет, а последние два года — совершенно другую. Большинство нововведений, закрепленных законодательно, не имеют под собой четко выстроенного института реализации.
Мы ввели понятие репатрианта, но не создали новый институт переселения, а встроили его в ту же программу переселения соотечественников, которая существует с 2006 года и в последнее время себя дискредитировала. Само понятие «соотечественник» приобрело негативный контекст, и исправить ситуацию за счет репатриантов не получилось. Мы рассчитывали, что их будет в десятки раз больше, а за два года существования механизма — всего около 8 тыс. человек.
Когда вводятся новые правила и законы, должен существовать механизм их реализации. И именно его отсутствие является главным препятствием. Новых механизмов у нас нет. Даже репатрианты или люди, приезжающие как носители традиционных духовно-нравственных ценностей, проходят по линии МВД — ведомства, которое в первую очередь должно выстраивать заградительные меры и следить за правонарушениями. Получается конфликт интересов.
Кроме того, органы внутренних дел перегружены задачами обеспечения безопасности государства, и передача им все новых алгоритмов переселения и категорий заявителей сегодня контрпродуктивна, тем более что в МВД не хватает десятков тысяч сотрудников.
Поэтому проблема не столько в административных барьерах, сколько в совокупности факторов: непонимание на местах, как работать с новыми категориями переселенцев, отсутствие полноценной информации сверху, недостаток квалифицированного персонала. Мы понимаем причины: часть специалистов ушла на СВО, кадровый голод во всех отраслях привел к оттоку сотрудников из государственной службы в бизнес. Плюс многие алгоритмы вводятся без детальной проработки.
Характерный пример — закон о том, что дети иностранных граждан должны сдавать экзамен по русскому языку. Сам по себе он логичен, но при его введении не учли, что в Россию приезжают иностранцы из разных категорий, включая семьи переселенцев. Ограничительная мера, направленная на трудовую миграцию, автоматически распространилась на всех, что вызвало резонанс и отпугнуло семьи. Лишь позднее были внесены корректировки, но не для всех категорий заявителей.
В целом речь идет о несовершенстве всей системы, а не только отдельных барьеров.
— Насколько эффективно то, что миграционные вопросы находятся в ведении МВД? Есть ли необходимость в создании отдельной службы или специализированных подразделений для работы с переселенцами?
— Формально новая служба в системе МВД уже создана — по вопросам гражданства и иммиграции. Но для эффективности необходимо, чтобы подразделение занималось исключительно переселенцами, без параллельных задач. Сейчас ресурсы распределяются в пользу более масштабных задач контроля миграции. Например, на выдворение нарушителей ежегодно выделяется около 800–900 миллионов рублей, тогда как на сопровождение переселенцев финансирование практически отсутствует.
Во многих странах переселением также занимается МВД, но через отдельные департаменты с четким разграничением функций. У нас же система перегружена межведомственным взаимодействием: МВД, Минтруд, ФСБ, Минэкономразвития, Минпромторг, Россотрудничество, МИД. Отсутствует единый центр ответственности, который мог бы координировать процесс и отвечать за результат.
Фактически у нас нет ведомства или структуры, которая бы несла персональную ответственность за количество переселенцев и качество их сопровождения. Статистика публикуется, но она не связана с системой мотивации чиновников. Нет стимулов для более гибкой и заинтересованной работы.
Поэтому вопрос не столько в создании новой службы, сколько в перераспределении полномочий, ресурсов и ответственности. Нужна структура — неважно, внутри МВД или вне его, — которая имела бы право координировать межведомственное взаимодействие и обеспечивать сопровождение переселенцев по принципу единого окна.
— В какие регионы чаще всего переезжают иностранцы, готово ли местное сообщество их принимать, и какая инфраструктура необходима, чтобы адаптация проходила успешно?
— Есть ряд регионов, которые пользуются наибольшим интересом у переселенцев. Москва и Санкт-Петербург традиционно привлекательны для всех категорий. Также интерес вызывают Краснодар, Калуга, Нижний Новгород. Однако регионы, которые наиболее эффективно принимают переселенцев, не всегда совпадают с теми, куда хотят ехать.
Лучшие результаты показывают Калининградская область, Псковская область, Омская область, Нижегородская область, регионы Дальнего Востока. Это связано с позицией региональных властей. Там созданы специальные службы или некоммерческие организации сопровождения, действует принцип «одного окна», есть социальные гостиницы или пункты временного размещения.
Например, в Псковской области удалось выстроить систему таким образом, что регион, куда раньше переезжало 500–700 человек в год, в 2025 году принял более 2,5 тыс. переселенцев, преимущественно из Европы и западных стран. Работает связка работодателей, банков, системы здравоохранения и образования. Документы оформляются по условному «зеленому коридору», люди быстро выходят на работу.
Опыт показывает, что сложной инфраструктуры не требуется. Достаточно института сопровождения из нескольких специалистов, которые координируют взаимодействие ведомств и помогают человеку пройти все процедуры без лишних требований и задержек.
Местное население, как правило, воспринимает таких переселенцев позитивно, поскольку видит экономическую пользу: люди привозят средства, покупают жилье, работают, ведут хозяйство, быстро интегрируются и не формируют закрытых диаспор.
Главный вывод — любой регион может стать привлекательным при грамотной организации процессов. Проблема не в ресурсах, а в управлении системой.
Источник - ИА «Цивилизация»