— Вы уверены, Маргарита Львовна? Дача ведь совсем заброшенная, настоящая глухомань, от станции идти пешком по грязи больше часа.
— Уверена, Верочка, — тихо, но с абсолютной, непоколебимой твердостью ответила она, застегивая пуговицы своего строгого городского пальто. — Мне просто жизненно необходимо уехать. Если я останусь в этом городе еще на одну весну, я, кажется, сама превращусь в пыльный архивный формуляр.
— Но как же вы там будете одна? Без привычных удобств, без связи, с печным отоплением...
— Вот именно так я и хочу. Одна. С природой и настоящей жизнью. Спасибо за заботу, Верочка, но мое решение принято окончательно, и билет на электричку уже лежит в кармане.
Апрельская распутица встретила Маргариту Львовну сразу же, как только она сошла с гудящей электрички на пустую, влажную платформу. Воздух здесь был совершенно иным, нежели в городе. Он обрушился на нее густым, осязаемо плотным запахом сырой, пробуждающейся земли, прелых прошлогодних листьев и влажной древесной коры.
Дорога к поселку Светлый ключ, некогда бывшая ровной грунтовкой, теперь была сильно размыта бурными весенними ручьями, которые с веселым журчанием прокладывали себе путь сквозь остатки сугробов. Каждый шаг по вязкой, чавкающей колее давался с огромным трудом. Тяжелые резиновые сапоги вязли в глине, полы пальто быстро покрылись мелкими серыми брызгами, а городская сумка оттягивала плечо. Но, как ни странно, физическая усталость совершенно не угнетала ее. Напротив, на душе у нее было удивительное, светлое чувство, до боли напоминающее долгожданное пробуждение после летаргического сна.
После долгих, монотонных лет работы в абсолютной тишине пыльных государственных архивов, где время измерялось лишь количеством пожелтевших страниц и переписанных инвентарных номеров, она вдруг с пугающей ясностью ощутила, что гул пустого одиночества в ее просторной, идеально прибранной городской квартире стал физически невыносимым. Тишина там была мертвой, искусственной. Эта глубокая, тягучая печаль, копившаяся годами, подтолкнула ее к решению, которое многие ее знакомые и коллеги назвали бы абсолютным безрассудством. Продать часть антиквариата, снять сбережения и купить старый дом в заброшенном поселке — поступок не для женщины ее возраста. Но именно сейчас, тяжело дыша и глядя с пригорка на показавшуюся вдали старую дачу, она всем сердцем понимала, что какая-то незримая удача привела ее в единственно правильное место.
Участок, окруженный покосившимся забором, был густо покрыт островками почерневшего, ноздреватого снега, который медленно сдавался под натиском весеннего тепла. Сам дом, увенчанный резным деревянным мезонином с потемневшими от времени узорами, стоял молчаливо и монументально, словно уснувший сказочный богатырь, ожидающий своего часа. Прежний владелец, судя по документам, давно не появлялся здесь, бросив хозяйство на произвол судьбы. Природа, не терпящая пустоты, потихоньку начала забирать свое законное пространство: на корявых ветвях старых яблонь густо серебрился пушистый жесткий лишайник, высокая сухая трава плотным ковром устилала подступы к крыльцу, а деревянная калитка тяжело, со скрипом и как-то очень печально осела на один бок, вросши в землю.
Маргарита медленно подошла к деревянному крыльцу, ступеньки которого жалобно застонали под ее весом. Она остановилась на мгновение, закрыв глаза и чувствуя, как свежий, порывистый ветер приносит со стороны темнеющего хвойного леса тонкий, пронзительный аромат талой воды и сосновой смолы. Достав из сумки связку ключей, она долго и мучительно возилась с тяжелым, покрытым ржавчиной навесным замком. Он никак не желал поддаваться ее замерзшим, покрасневшим от ветра пальцам. Холодный металл противно скрипел, ключ то и дело застревал в замочной скважине, отказываясь проворачиваться, и на секунду Маргарите показалось, что выстуженный за долгие годы дом просто не хочет впускать в свои недра новую, незнакомую хозяйку.
Но Маргарита не привыкла сдаваться так легко. Она согрела руки дыханием, перехватила ключ поудобнее и надавила всем весом. Наконец, заржавевший механизм неохотно, с глухим скрежетом щелкнул, дужка выскочила из пазов, и тяжелая дубовая дверь со старческим стоном отворилась. Из темноты сеней на нее пахнуло пронизывающим холодом, сыростью, запахом мышей и старого, слежавшегося дерева.
Внутри просторной комнаты царил густой полумрак, сквозь который едва угадывались очертания массивной мебели. Не снимая пальто, первым делом она подошла к ближайшему окну, вооружившись заранее припасенными в сумке тряпками и набрав ведро ледяной воды из старого колодца во дворе.
Вода обжигала руки, но она с остервенением терла мутные, покрытые плотной серой пеленой стекла, слой за слоем смывая многолетнюю грязь и пыль. И когда сквозь отмытую, заскрипевшую от чистоты раму в пыльную комнату ворвался первый, робкий, но невероятно яркий луч весеннего солнца, высветивший танцующие в воздухе пылинки, в груди Маргариты разлилось огромное, обволакивающее теплое чувство. Это была настоящая, ни с чем не сравнимая свобода.
Вдруг с улицы сквозь приоткрытую дверь раздался громкий, протяжный скрип той самой покосившейся калитки, затем послышались тяжелые, уверенные шаги, и в дверном проеме появился высокий, широкоплечий и крепкий мужчина, одетый в добротную, потертую теплую куртку и высокие сапоги.
— Доброго здоровья, соседка, — произнес он густым, ровным и удивительно спокойным голосом, не спеша подходя ближе и внимательно оглядывая новую жилицу. В больших, мозолистых руках он легко, словно пушинку, держал огромную, увесистую охапку сухих колотых березовых поленьев, от которых на всю комнату сразу же разошелся умопомрачительный, сладковатый лесной дух. — Вижу, замок все-таки поддался вашим уговорам. А вот калитка ваша совсем плоха стала, петли за зиму провисли вконец, того и гляди рухнет. Позволите подсобить по-соседски?
— Здравствуйте! — Маргарита Львовна от неожиданности слегка растерялась, отступив на шаг, но, увидев добрые морщинки у его глаз, тут же искренне и приветливо улыбнулась. — Буду вам бесконечно благодарна за помощь. Я Маргарита, ваша новая соседка.
— Илья Матвеевич, — степенно кивнул мужчина, проходя в комнату и предельно аккуратно, поленце к поленцу, складывая принесенные дрова у остывшей, покрытой изразцами старой печи. — Живу я тут недалеко, буквально через один дом от вас. Бывший лесничий, так что к лесу, к дереву и ко всякому хозяйственному труду человек привычный. А дом-то ваш сильно выстужен за зиму, стены ледяные, печаль одна стоять в таком, а не тепло. Печь тут долгие годы никто не топил, дымоход мог отсыреть, запросто может задымить прямо в избу. Давайте-ка я вам первую, самую важную растопку сделаю, чтобы тягу проверить и дом к жизни вернуть.
— Ох, Илья Матвеевич, вы просто моя невероятная, ниспосланная свыше удача на сегодня, — с облегчением вздохнула Маргарита, снимая пальто и вытирая замерзшие влажные руки сухим вафельным полотенцем. — Я ведь до мозга костей городская жительница, к печам, дровам и колодцам совершенно не приучена. Всю свою сознательную жизнь провела исключительно с бумагами и документами. Думала по наивности, что легко справлюсь сама по книжкам, но сейчас стою здесь и чувство такое, словно через портал в совершенно другой мир попала.
— Справитесь, никуда не денетесь от этого, — мягко и по-доброму усмехнулся сосед, доставая из глубокого кармана куртки коробок спичек и ловко, с удивительным изяществом укладывая на чугунную колосниковую решетку тонкую, скрученную в трубочки бересту и мелкие щепки. — Здесь самое главное правило — никуда не спешить. Деревня суеты городской категорически не любит и не прощает. Каждое действие здесь свой особый счет имеет, свою внутреннюю меру и ритм. Вот, смотрите внимательно и запоминайте: сначала заслонку полностью открываем, потом лучину крест-накрест кладем, чтобы воздуху было где гулять.
Спичка чиркнула, и огонь мгновенно, весело затрещал, пожирая сухую бересту. По холодной комнате медленно поплыл тонкий, сладковатый сизый дымок, который, покружившись немного под потолком, вскоре послушно вытянулся в прогревающуюся трубу. Огромная кирпичная печь, словно оживающее существо, начала медленно, но верно отдавать накопленное дровами тепло, согревая вымерзшие стены. Убедившись, что тяга хорошая, Илья Матвеевич молча достал из карманов тяжелые металлические инструменты и уверенным шагом пошел обратно к калитке. Маргарита стояла у чистого окна и завороженно смотрела, как он основательно, неторопливо, с пониманием дела выправляет тяжелым молотком старые, ржавые петли, забивает новые гвозди и выравнивает покосившиеся доски. В каждом его выверенном движении чувствовалась огромная внутренняя сила и мужская надежность. Вечером того же долгого, насыщенного событиями дня они сидели бок о бок на старом крыльце, кутаясь в куртки, и молча слушали, как в темнеющем весеннем лесу тревожно и радостно перекликаются невидимые птицы.
— А я ведь сюда приехала в поисках абсолютной тишины, убегая от городского шума, — задумчиво произнесла Маргарита, глядя на первые загорающиеся звезды. — Но тишина здесь оказалась совсем другая. Она не пустая, она невероятно живая, наполненная шорохами, скрипами и дыханием.
— Это верно подмечено, — тихо согласился Илья, доставая трубку. — Лес, он ведь завсегда с человеком говорит, если уметь слушать. Вон там, за тем холмом, где проходит старая вырубная просека, совсем скоро перелетные птицы начнут свои гнезда вить, шум будет стоять на всю округу. Я в тех краях очень часто бываю по старой памяти. Грибник я заядлый, места все тайные знаю, да и рыбак тоже неплохой. В реке нашей, если знать где сидеть, рыба водится знатная, крупная. Настоящая свобода тут живет, Маргарита Львовна. Простор для души немереный.
Вскоре короткую весну сменил май, бурные грозы с оглушительным громом щедро умыли просыпающийся поселок, и запущенный сад вокруг дома Маргариты буквально взорвался буйным, неистовым цветением. Воздух по вечерам становился настолько густым и сладким от безумного, одуряющего запаха распускающейся старой сирени и белоснежного жасмина, что его хотелось пить глотками. Маргарита, забыв о своих городских привычках и радикулите, теперь целыми днями пропадала на своем участке. Она твердо решила во что бы то ни стало восстановить старые, заросшие бурьяном клумбы, опираясь исключительно на свои обрывочные, но светлые воспоминания из далекого деревенского детства у бабушки. Надев грубый, прочный холщовый фартук и старые перчатки, она брала в руки тяжелую штыковую лопату, и каждый раз, когда остро заточенное лезвие с усилием перерезало толстые, сплетенные корни многолетних сорняков, раздавался сочный, хрустящий, приносящий странное удовлетворение звук.
Свежий запах перевернутой влажной, жирной и плодородной земли буквально кружил ей голову, опьяняя не хуже вина. Она часами, стоя на коленях, бережно рыхлила тяжелую почву небольшими граблями, с любовью высаживала в ровные бороздки крошечные семена ярких бархатцев, душистого укропа и кудрявой петрушки. Затем она бралась за секатор и безжалостно обрезала сухие, мертвые ветки со старых, разросшихся кустов черной смородины, на которых все еще серебрился колючий, жесткий лишайник. Ее нежные, привыкшие лишь к гладкой бумаге руки, на удивление быстро загрубели, покрылись царапинами и привыкли к тяжелой работе с землей, и каждая новая посаженная семечка, каждый пробивающийся зеленый росток приносили ей искреннюю, почти детскую радость. Илья Матвеевич, проходя мимо, часто заглядывал через невысокий забор, подолгу наблюдал за ее усердием, а потом, не говоря лишних слов, просто открывал калитку и приходил помогать с самой тяжелой работой.
— Смотрю я на вас, Маргарита Львовна, и диву даюсь: владелец из вас выходит просто отменный, настоящий, — сказал он однажды ранним солнечным утром, деловито принеся с собой на плече длинную деревянную лестницу, а в руках — тяжелый ящик с гвоздями и молотком. — Только вот беда: у вас на открытой веранде крыша совсем прохудилась за эти годы. Шифер потрескался. Если осенью затяжные дожди зарядят, вся ваша красивая веранда моментально отсыреет и сгниет. Давайте-ка мы с вами не будем ждать беды и сегодня же ее перекроем.
— Господи, Илья Матвеевич, вы мне столько помогаете каждый божий день, мне уже даже неловко становится перед вами, — искренне смутилась Маргарита, отряхивая руки от земли и поправляя растрепавшиеся волосы. — Вы тратите на меня свое время и силы. Какой мне вам выставить счет за всю эту огромную работу? Я ведь должна как-то расплатиться.
— Бросьте вы немедленно эти свои холодные городские привычки всё переводить в деньги, — недовольно махнул он большой рукой, уверенно устанавливая и проверяя на прочность лестницу. — Соседи мы в конце концов или кто? Сегодня я вам, как мужчина, крышу починю и поправлю, а завтра вы меня в благодарность вкусным чаем с пирогами напоите. В нашей деревне так испокон веков заведено: люди друг за друга крепко держатся, иначе тут не выжить.
Работа в то утро спорилась на удивление легко и радостно. Илья громко и ритмично стучал тяжелым молотком, тщательно вымеряя и подгоняя друг к другу каждый лист старого, но еще крепкого волнистого шифера, а Маргарита, стоя внизу, послушно и расторопно подавала ему нужные гвозди, инструменты и придерживала стремянку. В коротких перерывах между работой она уходила в дом и заваривала в большом фарфоровом чайнике невероятно вкусный, крепкий черный чай с добавлением душистого чабреца и листьев мяты, собранных ею собственноручно на заливном лугу за рекой. Они усаживались друг напротив друга за грубый, сколоченный из досок стол в прохладной тени цветущих яблонь, и между ними начиналась долгая, неспешная, очень откровенная беседа о жизни.
— У меня ведь сын давно на крайнем Севере работает, вахтовым методом, — с легкой грустью рассказывал Илья, крепко обхватывая горячую, исходящую паром кружку своими большими, потемневшими от работы мозолистыми руками. — А дочь замуж вышла удачно, но живет очень далеко, на другом конце страны. Приезжают они сюда ко мне крайне редко, раз в несколько лет. Понять можно: у всех свои семьи, свои городские заботы, ипотеки, дети. А жена моя, царствие ей небесное, уже очень давно преставилась после тяжелой болезни. Вот так и остался я совсем один в пустом доме на старости лет. Печаль иногда по вечерам такая лютая накатывает, что хоть волком вой. Спасает от этих мыслей только любимый лес, да постоянные хлопоты по хозяйству.
— Как же я хорошо вас понимаю, Илья Матвеевич, — тихо и проникновенно ответила Маргарита, глядя на плавающих в чашке чаинках. — Мои дети тоже выросли и разлетелись из родительского гнезда, как птицы. Вроде бы мы и созваниваемся по выходным, и любят они меня безусловно, но у них теперь своя, стремительная, современная жизнь, в которой мне отведено совсем мало места. А я в какой-то момент просто физически поняла, что категорически не хочу доживать свой отпущенный век в этой серой, душной бетонной коробке среди асфальта. Хочется после себя на этой земле оставить цветущий, живой сад. Чтобы теплая, пушистая пчела деловито гудела над посаженными мной цветами, чтобы тяжелые, наливные яблоки по осени с глухим стуком падали в высокую траву, продолжая цикл жизни.
— Правильное это чувство у вас внутри, Маргарита, самое что ни на есть настоящее, корневое, — глубокомысленно кивнул Илья, отпивая чай. — Всякий нормальный человек к земле рано или поздно тянуться должен. В ней, матушке, вся наша скрытая сила и утешение кроется.
Незаметно подкрался июльский зной, накрывший поселок Светлый ключ плотным, душным маревом. Дни стояли невыносимо жаркие, безветренные, небо выцвело до белизны, но в густой, разросшейся тени старого сада всегда было удивительно прохладно и комфортно. Маргарита, обнаружив в себе новые таланты, с энтузиазмом занялась реставрацией старинной мебели, найденной на чердаке. На просторной, теперь уже надежно укрытой новой крышей веранде, она долгими часами упорно шкурила наждачной бумагой массивный прабабушкин буфет, слой за слоем, сквозь пот и усталость, снимая потрескавшийся от времени потемневший лак. Затем она с огромным удовольствием аккуратно красила очищенное дерево в свежий, приятный глазу мятный цвет, возвращая вещи вторую молодость. Илья в это же самое время обычно сидел рядом на ступеньках крыльца и острым ножом искусно вырезал из свежего, пахучего дерева новые, витиеватые наличники на окна ее дома. Тонкая, ароматная сосновая стружка красивыми золотистыми кольцами падала прямо на зеленую траву у его ног. Теплые летние вечера они теперь проводили исключительно вместе. Невидимые в траве цикады устраивали свои оглушительные, бесконечные симфонические концерты, а Маргарита выносила из прохладных сеней запотевший стеклянный кувшин с изумительным домашним лимонадом, приготовленным из свежих лимонов, мяты и ледяной, сводящей зубы колодезной воды.
— Знаете что, Илья Матвеевич, — сказала она как-то раз, запрокинув голову и завороженно глядя на бездонное, усыпанное мириадами мерцающих звезд ночное небо, какого в городе не увидишь никогда из-за смога. — Я только здесь и только сейчас, на шестом десятке лет, по-настоящему поняла, что такое абсолютная, чистая свобода. Это вовсе не возможность ехать куда угодно. Это когда ты можешь просто сидеть вот так на крыльце, пить лимонад, слушать треск цикад и понимать, что тебе никуда, совершенно никуда больше не нужно спешить.
— Да, Маргарита, согласен с вами полностью, — тепло улыбнулся он, пряча улыбку в густые усы и глядя на ее умиротворенное лицо. — Большая удача, что вы вообще решились сюда приехать. Честно скажу, с вашим появлением наш сонный поселок словно заново ожил и задышал.
Сентябрь ворвался в деревню внезапно, принеся с собой долгожданную, бодрящую прохладу по утрам, первые легкие заморозки и совершенно небывалый, фантастический урожай. Старые, кряжистые яблони — кислая, хрустящая антоновка и нежный, сладкий белый налив — буквально гнулись до самой земли под непомерной тяжестью огромных, налитых соком плодов. Весь старый деревянный дом Маргариты насквозь пропитался густым, сладким, дурманящим ароматом спелых яблок, привезенной из города пряной корицы и нагретого на скудном осеннем солнце дерева. Покопавшись в пыльных закромах на чердаке, Маргарита нашла огромный, позеленевший от времени медный таз для варки. Начистив его до блеска, она с упоением принялась варить яблочное варенье по старинным рецептам. Оно громко, аппетитно булькало на жаркой чугунной плите, постепенно меняя цвет и покрываясь сверху невероятно густой, липкой, сияющей янтарной пеной, которую она аккуратно снимала деревянной ложкой. Илья, как всегда, пришел на помощь: он помог собрать неподъемный урожай с верхних веток, складируя яблоки в деревянные ящики, а потом они весь вечер вместе, сидя на кухне, мелко шинковали горы свежей, тугой белокочанной капусты для традиционной закваски в настоящей, тяжелой дубовой бочке, которую Илья специально принес из своего погреба.
— Капусту, Риточка, надо мять исключительно с душой и силой, — терпеливо учил ее Илья, щедро пересыпая нарезанные белые, сочные ленты крупной каменной солью и тертой сладкой морковью, а затем с силой проминая их своими огромными кулаками. — Главное тут, чтобы она свой собственный сок обильно дала, чтобы хруст стоял. Зимой, под вареную картошечку, такая ядреная капустка — это самое первое и лучшее дело на крестьянском столе.
Каждое утро, пока трава еще была седой от инея, они надевали резиновые сапоги и ходили вглубь леса за осенними грибами. Широкая просека, по которой они неспешно брели, дыша влажным воздухом, была сплошь усыпана толстым ковром из шуршащей, мокрой золотой и багровой листвы. Илья, как невероятно опытный и зоркий грибник, щедро показывал Маргарите свои самые заветные, тайные места, о которых знал только он. Они десятками собирали мелкие, тугие, скользкие опята, плотно облепившие трухлявые пни, а в таинственной глубине хвойного леса, под лапами елей, находили настоящих королей леса — крепкие, пузатые боровики с темно-коричневыми бархатными шляпками. Возвращаясь домой с полными корзинами, они садились у натопленной печи, тщательно чистили урожай, нанизывали грибы на толстые суровые нитки и развешивали их сушиться под самым потолком, над исходящей жаром кирпичной кладкой. Терпкий, землистый лесной дух быстро смешивался со сладким ароматом яблочного варенья, создавая в доме совершенно неповторимый, обволакивающий уют. Но к середине октября погода резко испортилась, и начались холодные, затяжные, беспросветные дожди. Окружающая природа стала стремительно, на глазах увядать, сбрасывая последние яркие краски и готовясь к долгому, суровому зимнему сну. Дачный поселок окончательно опустел — последние летние дачники спешно разъехались по своим теплым городским квартирам. Маргарита, кутаясь в шаль, подолгу смотрела в залитое потоками воды окно на низкие, свинцово-серые, бегущие по небу тучи, и в ее еще недавно такое спокойное сердце начала закрадываться липкая, холодная тревога. Она впервые в жизни по-настоящему почувствовала первобытный страх перед надвигающейся долгой зимой. В далеком городе батареи центрального отопления уже давно были стабильно теплыми, вода текла из крана по щелчку, а здесь каждый наступающий день, каждая ночь с опускающейся температурой становились настоящим вызовом ее выносливости.
В один из таких темных, промозглых вечеров, когда ледяной осенний дождь особенно злобно и сильно барабанил по оконным стеклам, грозя разбить их вдребезги, в тяжелую входную дверь громко постучали. На пороге, отряхивая воду с плеч, стоял Илья с каким-то большим, тяжелым и бесформенным свертком в руках. Он быстро прошел в теплую комнату, снял насквозь промокшую брезентовую куртку, стряхнул капли с усов и бережно развернул влажную грубую ткань. Внутри, тускло поблескивая в свете керосиновой лампы, оказался великолепный, старинный, пузатый тульский самовар, покрытый затейливой чеканкой и начищенный заботливыми руками Ильи до ослепительного, праздничного блеска.
— Вот, принимай подарок, — просто сказал он, тяжело ставя медный самовар на застеленный скатертью стол. — Нашел его на днях в дальнем углу своего сарая, долго чистил, приводил в порядок, внутри все заново полудил. С ним, Маргарита, никакая зима и никакие морозы нам не страшны. Будем долгими вечерами настоящий чай с дымком пить. А печь твою я отныне сам буду каждый вечер заходить растапливать, чтобы тебе тяжелые дрова не таскать и руки не надрывать понапрасну.
Маргарита, не отрывая глаз, смотрела на отражающее пламя свечи блестящие бока самовара, потом перевела взгляд на большие, натруженные, невероятно добрые руки Ильи, покрытые свежими царапинами, и в горле у нее внезапно встал горячий, удушливый комок подступивших слез. Она вдруг с поразительной ясностью поняла, что он предлагает ей сейчас не просто физическую помощь деревенского истопника. Этим молчаливым поступком он очень мягко, деликатно и бесконечно бережно просит ее разрешения стать неотъемлемой частью ее новой жизни, предлагает навсегда разделить с ней не только эти надвигающиеся долгие холода, но и все оставшиеся годы.
— Спасибо вам, Илюша... — тихо прошептала она, впервые за все время их знакомства назвав его так просто и ласково, отбросив официальное отчество. — Если бы не ты, я бы здесь точно одна не справилась, сломалась бы. Городская печаль бы меня здесь с потрохами съела.
— Не съест. Я не позволю, — твердо и очень серьезно ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Вместе перезимуем. И не одну зиму еще.
В середине ноября, как по расписанию, выпал первый настоящий, густой снег, щедро укрыв черные, изуродованные грязными колеями дороги чистейшим, ослепительно белым, пушистым одеялом. Грязь мгновенно замерзла, превратившись в камень, а глубокие осенние лужи покрылись хрупкими, прозрачными зеркальцами льда, которые так весело было разбивать каблуком. Во всем огромном поселке осталось всего несколько постоянно жилых дворов, из кирпичных труб которых теперь круглосуточно вился в серое небо густой, уютный, пахнущий березовыми дровами дымок. Маргарита, стоя на крыльце и вдыхая морозный воздух, окончательно и бесповоротно поняла, что никогда больше не вернется в суетливый, чужой ей город. Это место стало ее настоящим, единственным домом. Они с Ильей, не теряя времени, начали активно и методично утеплять старое жилище перед грядущими крещенскими морозами. Илья с инструментами в руках тщательно, метр за метром, конопатил рассохшиеся щели между толстыми бревнами сруба специально заготовленным с лета сухим лесным мхом и жесткой паклей, а Маргарита, сварив на плите густой домашний клейстер из муки, аккуратно заклеивала щели в деревянных рамах широкими бумажными полосами, чтобы ни один сквозняк не проник внутрь. На холодные, выкрашенные суриком дощатые полы комнат она внахлест постелила толстые, невероятно теплые тканые деревенские половики, купленные по случаю у соседки. Вскоре старый, продуваемый ветрами дом превратился в невероятно теплую, уютную и надежную капсулу, со всех сторон окруженную бескрайним, звенящим белым безмолвием зимнего леса.
Часто, особенно в период сильных, завывающих снежных метелей, которые наметали сугробы по самые окна, в поселке на несколько дней обрывало провода и полностью отключали электрический свет. Тогда, не расстраиваясь ни на минуту, они зажигали старую, пузатую керосиновую лампу с закопченным стеклом и расставляли по всему дому множество восковых свечей. Их мягкий, дрожащий желтоватый свет выхватывал из густого, пляшущего полумрака самые уютные, согревающие душу детали обстановки: развешанные пучки сушеных лесных трав под потолком, отреставрированный мятный буфет, хранящий внутри баночки с летним вареньем, и начищенный до ослепительного блеска медный таз. Илья в такие вечера обычно садился поближе к жарко натопленной печи, доставал заранее вымоченные прутья и мастерски, с закрытыми глазами плел невероятно красивые и крепкие корзины из гибкой ивовой лозы. А Маргарита, устроившись в кресле-качалке напротив него, ловко орудовала спицами, вывязывая толстые, колючие, но такие теплые носки из натуральной, пахнущей хлевом овечьей шерсти. Именно в эти тихие, отрезанные от всего остального мира вечера под завывание вьюги они рассказывали друг другу самые главные, самые сокровенные вещи, которые прятали в себе долгие годы.
— Знаешь, Рита, — тихо говорил Илья, не отрывая сосредоточенного взгляда от послушно гнущейся в его сильных пальцах лозы. — Я ведь долгие годы всерьез думал, что моя настоящая, полнокровная жизнь уже безвозвратно прошла. Что впереди ничего интересного не предвидится, и остался мне только унылый счет однообразным дням до самого конца. А вот встретил тебя тогда, весной, возле сломанной калитки, и словно заново полной грудью дышать начал. Словно нежданная, бурная весна посреди глухой зимы в моей душе наступила.
Маргарита, услышав эти слова, молча откладывала свое вязание на колени, тихонько подходила к нему и садилась совсем рядом, прижимаясь плечом. Илья тут же откладывал недоплетенную корзину в сторону и осторожно брал ее небольшую руку в свои огромные ладони. У обоих из них руки теперь были грубыми, шершавыми, покрытыми въевшимися мозолями от тяжелого, постоянного деревенского труда, но для них двоих не было сейчас на всем белом свете прикосновений более нежных, трепетных и важных. В этом простом, бессловесном жесте была скрыта вся невероятная глубина их взаимной, выстраданной привязанности, абсолютного доверия и тихой, спасительной заботы друг о друге.
Январь, как ему и положено в этих широтах, принес с собой лютые, сковывающие дыхание суровые рождественские морозы. Температура за окном стремительно опустилась до пугающей отметки в минус тридцать пять градусов. Стволы старых деревьев в заснеженном саду по ночам громко, подобно пистолетным выстрелам, трещали от лютого холода, а воздух на улице был настолько кристально чистым, сухим и колким, что обжигал легкие при каждом вдохе. Русская печь в доме Маргариты гудела теперь не переставая ни днем, ни ночью, пожирая охапки дров и отдавая взамен спасительный жар. В большом, но более старом доме Ильи глубоко под землей намертво перемерзли трубы старого водопровода, и он, недолго думая, собрав в старую сумку только самые необходимые личные вещи и инструменты, окончательно, насовсем перебрался жить к ней. На самом деле, глубоко в душе они оба прекрасно понимали, что этот замерзший водопровод стал лишь удобным предлогом — порознь, даже в соседних домах, им уже было просто физически невыносимо проводить долгие зимние ночи. Они готовились к предстоящим рождественским праздникам с каким-то забытым, искренним детским воодушевлением, которого не испытывали уже много десятилетий.
Накануне Сочельника Илья надел охотничьи лыжи, сходил в глубокий лес и принес оттуда обломанную недавним ураганным ветром, но невероятно густую, пушистую и пахучую макушку молодой сосны. Они торжественно установили ее в старое ведро с песком в самом красном углу горницы и с упоением наряжали весь долгий зимний вечер. На колючих, темно-зеленых ветках вместо покупных стеклянных шаров висели на ниточках настоящие красные яблоки из осеннего урожая, фигурные, пряные ароматные пряники, которые Маргарита сама старательно напекла накануне, добавив корицу и мед, и крупные грецкие орехи, заботливо, с ювелирной точностью обернутые в блестящую серебряную фольгу от шоколадок.
— Посмотри только, Илюша, какая невероятная, живая красота у нас получилась, — искренне радовалась Маргарита, чиркая спичкой и поочередно зажигая маленькие восковые свечи, прикрепленные к веткам специальными прищепками. Хвоя в тепле сразу же начала источать густой смолистый аромат. — Никакой, даже самый дорогой покупной фабричный декор из городской квартиры никогда в жизни с этим волшебством не сравнится.
— Это все только потому, родная моя, что это нашими собственными руками сделано, и с большой душой, — нежно обнял ее за хрупкие плечи Илья, любуясь игрой света на фольге и ее порозовевших щеках.
Наступило долгожданное, ясное, звенящее от мороза рождественское утро. Из кирпичной трубы их дома в бледно-голубое, безоблачное небо ровно вился густой, прямой белый столб дыма, предвещая продолжение холодов. Маргарита, накинув на плечи пуховую куртку, тихонько приоткрыла тяжелую дверь и вышла на заснеженное крыльцо, жмурясь от слепящего белого света. На ее голове был повязан толстый, теплый пуховый платок, а на ногах красовались легкие, невероятно теплые серые валенки, которые Илья своими руками свалял специально для нее по старинной технологии еще в начале декабря. Она стояла неподвижно, вдыхая обжигающий воздух, и с чувством глубокой, ни с чем не сравнимой гордости смотрела на свой засыпанный искрящимся снегом сад. Каждая старая яблоня, каждый подрезанный куст смородины, где еще таким недавним, жарким летом деловито гудела пчела и рос колючий лишайник, теперь глубоко и безмятежно спали под толстым, надежным слоем пушистого снега. Но она, стоя здесь, закрыв глаза, могла мысленно представить и узнать каждую, даже самую маленькую веточку, каждую почку в этом саду.
Тяжелая дверь за ее спиной знакомо скрипнула, и на крыльцо бесшумно вышел Илья. Он подошел сзади, укрывая ее от легкого морозного ветерка, бережно и крепко обнял ее за плечи одной рукой, а другой подал большую, согревающую ладони керамическую кружку с обжигающе горячим травяным чаем, от которого в морозный воздух поднимался густой, невероятно ароматный пар. За этот один-единственный, пролетевший как одно мгновение год Маргарита сделала гораздо больше, чем просто качественно отремонтировала ветхую старую дачу в глухом поселке.
Она своими собственными руками, через труд, сомнения и радость созидания, заново отстроила весь фундамент своей жизни, вырастила в своей душе совершенно новый, глубокий смысл существования и, самое главное, нашла того самого, родного человека, с которым теперь любая, даже самая суровая и долгая зима — это лишь прекрасное, уютное время заслуженного покоя и душевного отдыха перед неизбежной, новой, еще более прекрасной и цветущей весной.