Вы когда-нибудь замечали, что происходит с чувством времени, когда вы открываете очередную серию "Ветреного" или "Постучись в мою дверь"?
Еще час назад был светлый день, вы планировали сделать уборку, написать отчет или просто лечь спать пораньше. Но вот экран смартфона погас в четвертый раз подряд, за окном уже глубокая ночь, а вы с опухшими глазами смотрите в потолок и понимаете: вы только что прожили чужую жизнь. Чужую, очень тяжелую, полную невероятных страданий жизнь. И почему-то вам это понравилось. Вам понравилост страдать вместе с ними.
Добро пожаловать в клуб. Он огромен. По данным турецкого Министерства культуры и туризма, экспорт сериалов принес стране в 2023 году более 600 миллионов долларов, а аудитория турецких драматических шоу приближается к миллиарду человек по всему миру. От Чили до Саудовской Аравии, от России до Японии — люди всех культур и вероисповеданий залипают на экраны, где красивые люди в шикарных интерьерах стамбульских особняков невыносимо долго и красиво мучают друг друга.
Почему? Почему мы готовы 100, 120, 150 серий смотреть на то, как герои наступают на одни и те же грабли, теряют память, попадают в тюрьмы, случайно женятся на сестрах-близнецах и снова рыдают на берегу Босфора?
Глава 1. Дофаминовая ловушка: 150 серий без сахара
Начнем с простого — с химии. Наш мозг — удивительно ленивая, но очень прожорливая штука. Ему нужны простые сигналы для счастья, и главный игрок здесь — дофамин. Дофамин — это не гормон радости, как принято считать. Это нейромедиатор ожидания и мотивации. Он вырабатывается не тогда, когда вы уже съели пирожное, а тогда, когда вы только увидели его в витрине и предвкушаете вкус.
Турецкие сценаристы — это гениальные кондитеры, которые бесконечно водят ваш нос мимо витрины, не давая откусить ни кусочка.
Вспомните классическую западную драматургию (например, скандинавские нуары или даже Голливуд). Там работает правило: проблема — решение. В первой серии убили человека — к пятой нашли убийцу. Пара поссорилась в начале фильма — к финалу они помирились. Это нарратив, который уважает время зрителя.
В Турции другая школа. Там правят бал не сценаристы, а продюсеры, которые знают: рейтинг делается на клиффхэнгерах. Клиффхэнгер (обрыв на самом интересном месте) — это наркотик. Герой садится в машину — бах! Взрыв. Конец серии. Вы в ужасе. Вы включаете следующую, чтобы узнать, жив ли он. В следующей серии выясняется, что он не сел в машину, а в машину сел его двойник. Но тут же выясняется, что его настоящая жена узнала, что у него есть любовница, и уезжает в аэропорт, а самолет разбивается. Стоп! Конец серии. Вы снова в игре.
Это называется «эмоциональные качели». Психолог Алена Сальникова в своих работах о феномене турдизи подчеркивает: секрет в том, что зрителю не дают покоя. Сначала вы ненавидите героя, потом вы его обожаете, потом он предает — и вы снова в цикле. Наш мозг не выносит незавершенности. Это называется эффектом Зейгарник: незаконченные действия запоминаются лучше и держат нас в напряжении сильнее, чем законченные. Турецкие сериалы — это 150 часов сплошной незавершенности.
Психика входит в режим перегрева. Но странное дело — нам это нравится. Потому что в реальной жизни слишком много серости. В реальной жизни проблемы не решаются эффектными взрывами, а тянутся годами. А тут — красивая, яркая боль. И главное, мы всегда можем нажать паузу.
Глава 2. Парадокс контроля: почему чужая боль лечит нашу
Здесь мы подходим к важнейшему психологическому механизму, который объясняет мазохистское удовольствие от просмотра. Это механизм безопасной угрозы.
Представьте, что вы идете по темному переулку и видите силуэт с ножом. Это ужас, стресс, опасность для жизни. Ваш пульс зашкаливает, выбрасывается кортизол, вы в панике. А теперь представьте, что вы сидите дома на мягком диване, укутавшись пледом, и смотрите хоррор, где маньяк с ножом гонится за жертвой. Ваш пульс тоже может зашкалить, но где-то в глубине сознания сидит спасительная мысль: «Это не со мной. Я в безопасности».
Турецкие сериалы — это идеальный хоррор для женщин (и мужчин тоже, хотя они реже признаются). Это хоррор отношений.
Наблюдая за тем, как героиня теряет ребенка, попадает в тюрьму по ложному обвинению, выходит оттуда, узнает, что муж женился на ее сестре, а потом оказывается, что ребенок жив, но потерял память и живет в другой семье — наблюдая за всем этим, мы проживаем катарсис. Мы даем своей нервной системе встряску, но при этом сохраняем полный контроль.
В реальной жизни мы не можем контролировать эмоции. Они накрывают нас внезапно: смерть близкого, предательство друга, увольнение с работы. В сериале мы дозируем страдание. Мы выбираем, когда плакать, а когда выключить и пойти попить чай. Это иллюзия контроля над хаосом жизни. И эта иллюзия безумно дорога нашему эго.
Глава 3. Слезы как эстетика: метафизика страдания
Но если мы копнем еще глубже, мы уткнемся в вопросы, которыми человечество задается тысячелетиями. Почему трагедия (как жанр) всегда была выше комедии? Почему древние греки, сидя в амфитеатрах, рыдали над судьбой Эдипа, а не покатывались со смеху над фарсами?
Потому что страдание возвышает. Оно придает вес.
Великий немецкий философ Артур Шопенгауэр, которого называли «философом пессимизма», считал, что основа мира — это слепая, вечно неудовлетворенная воля. Жизнь, по Шопенгауэру, — это страдание, либо от неудовлетворенности желания, либо от скуки, когда желание удовлетворено. Но именно в страдании человек прозревает, сбрасывает покровы иллюзий и прикасается к истинной сути бытия.
Вот почему красивая женщина в слезах на залитом солнцем балконе с видом на Босфор — это образ более глубокий, притягательный и художественно ценный, чем та же женщина, беззаботно хохочущая за обедом. В смехе нет тайны. В слезах — целая вселенная.
Здесь самое время вспомнить поэта и мыслителя Василия Жуковского. В своих дневниках он размышлял о природе творчества и пришел к выводу, что «страдание — творец великого» . Жуковский утверждал, что страдание отвращает душу человека от мелочных, сиюминутных забот «эмпирии» (повседневной жизни) и обращает её внутрь себя. Страдание метафизично. Мы не просто плачем, мы познаем себя через слезы.
И вот тут происходит удивительный переход. Альбер Камю, французский экзистенциалист и бунтарь, в своих «Записках бунтаря» (Carnets) написал фразу, которая как нельзя лучше описывает наше пристрастие к «мыльным» страстям:
«У всякого страдания, волнения, страсти есть пора, когда они принадлежат самому человеку с его неповторимой индивидуальностью, и другая пора, когда они начинают принадлежать искусству».
Осознайте эту глубину. Когда страдание принадлежит человеку в реальности — это горе, это травма, это то, от чего хочется убежать, что хочется заглушить таблетками или алкоголем. Но когда то же самое страдание показано на экране, оно перестает быть личным горем и становится Искусством с большой буквы. Оно отчуждается от нас. Мы можем смотреть на него со стороны, не испытывая разрушительных последствий.
Камю называет это трансцендентностью человека по отношению к самому себе. Мы одновременно и в страдании, и вне его. Мы переживаем катарсис, но не получаем реальную рану. Это идеальное преступление — мы убиваем свое время и свои негативные эмоции, но остаемся чистенькими.
Глава 4. Кто на самом деле плачет в зале? Психология проекции
А теперь давайте посмотрим на типичную зрительницу турецких сериалов. Кто она? Стереотип гласит: это домохозяйка за 40, у которой нет своих интересов. Но маркетинговые исследования последних лет рисуют совершенно иной портрет.
Согласно данным Яндекс Wordstat и опросам в сообществах турдизи (например, крупнейший паблик "Турецкие сериалы" ВКонтакте насчитывает миллионы подписчиков), активная аудитория — это женщины от 25 до 45 лет, с высшим образованием, жительницы крупных городов (Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург, Новосибирск). То есть это социально активные, работающие, реализованные женщины. У них есть своя жизнь, часто вполне благополучная. Так зачем им это?
Психологи говорят о проекции. Мы проецируем на героев свои подавленные чувства.
Современная женщина в мегаполисе должна быть сильной. Она должна быть бизнес-леди, заботливой матерью, страстной любовницей, хорошей хозяйкой. Ей некогда и нельзя быть слабой. Слабость в реальном мире наказывается: не продвинут по службе, бросит муж, осудят подруги.
Где же ей быть слабой? Где поплакать вдоволь? В турецком сериале. Там героиня может позволить себе рыдать навзрыд, падать в обморок от горя, метаться по комнате и рвать на себе волосы. И это социально одобряемо! Зрительница смотрит на это и плачет вместе с ней. Но плачет она не о героине. Она плачет о той маленькой девочке внутри себя, которой тоже хочется быть слабой, которой хочется, чтобы ее спасли, утешили, принесли на руках.
Турецкие герои — эти брутальные мужчины в дорогих костюмах с каменными лицами и пронзительными взглядами — это архетип Спасателя. В реальной жизни такие мужчины либо женаты на фотомоделях, либо слишком заняты бизнесом, чтобы вытирать слезы. А на экране они существуют именно для этого — чтобы вытереть слезы, наказать обидчиков и подарить вечную любовь.
Глава 5. Романтизация абьюза: подмена понятий
Конечно, нельзя пройти мимо критики. С каждым годом психологи бьют тревогу: турецкие сериалы романтизируют токсичные отношения.
Давайте честно посмотрим на большинство сюжетов. Главный герой (Эмир, Аяз, Атеш, Керем) — это классический абьюзер. Он контролирует каждый шаг героини, он запрещает ей общаться с друзьями, он ревнует её к каждому столбу, он может грубо схватить за руку, шантажировать, угрожать, принудить к браку ради выгоды. И все это подается под соусом: «Он просто очень любит», «У него тяжелое детство», «Он на самом деле нежный внутри».
Для неокрепшей психики (особенно подростковой) это может стать опасным шаблоном поведения. Девушка начинает ждать, что ее парень будет вести себя как тиран, потому что это якобы признак сильных чувств. А спокойный, уважающий границы парень кажется ей «скучным» и «не любящим».
Психолог Алена Сальникова в этой связи подчеркивает: восприятие сериала сильно зависит от изначальной целостности человека. Если девушка психически устойчива, если у нее был позитивный пример отношений в семье, она воспримет это просто как сказку, как выдумку. Она не понесет этот шаблон в жизнь. Но если у нее есть склонность к созависимости, если она уже была жертвой, сериал может укрепить ее в мысли, что «так и надо», что «любовь — это больно».
И вот тут возникает парадокс. С одной стороны, сериалы показывают ужасные модели поведения. С другой стороны, они же могут служить и вакциной. Глядя на героиню, которая в сотый раз прощает негодяя, зрительница может воскликнуть: «Да очнись ты, дура!». И это восклицание — первый шаг к осознанию своих собственных отношений. «А не дура ли я, что прощаю своего?».
Глава 6. Сериал как наркотик для одиноких (или не очень)
Пандемия коронавируса дала индустрии турдизи колоссальный толчок. Люди, запертые в четырех стенах, хватались за любой способ убежать из реальности. И Турция предложила самый сладкий побег.
В этом смысле турецкие сериалы работают как наркотик. Они вызывают привыкание. Синдром отмены реален: когда любимый сериал заканчивается, наступает опустошение, похожее на легкую депрессию. Человек чувствует, что потерял друзей. Потому что за 150 серий герои действительно становятся почти членами семьи.
Мы знаем их привычки, мы знаем, как они пьют кофе, как злятся, как целуются. Мы в курсе их семейных тайн. И когда сериал кончается, в жизни зияет дыра.
Гештальт-терапевты называют это «незакрытым гештальтом». Сериальная история — это огромный гештальт, который длился месяцами. И когда он наконец закрывается хэппи-эндом, мы чувствуем облегчение, смешанное с горечью потери.
Глава 7. Стамбул как третья главная героиня
Нельзя отрицать и эстетическую составляющую. Турция продает не просто драму. Турция продает картинку.
Герои могут страдать, но они страдают в невероятных интерьерах. Особняки ялы на берегу Босфора, исторические районы Султанахмет, виды на Галатскую башню, шикарные рестораны с видом на пролив, дорогие автомобили, идеальная одежда.
Стамбул в сериалах — это не просто фон. Это отдельный персонаж, который утешает зрителя. Пока герои разбивают друг другу сердца, камера медленно плывет над спокойными водами Босфора, играет закат, кричат чайки. И зритель думает: «Боже, как там красиво! Хочу туда!».
По данным Турецкого статистического института, после выхода очередного хита вроде «Ветреного» или «Постучись в мою дверь» поток туристов из России и стран СНГ в Стамбул увеличивается на 20-30%. Люди едут искать места съемок, делать те самые фото на тех самых скамейках. Туризм страдания превращается в туризм поклонения. Мы едем поклониться местам, где проливалось столько экранных слез.
Глава 8. Философский итог: страдание как роскошь
Итак, мы выяснили, что тянет нас к экрану сложный клубок причин: химия (дофаминовое ожидание), психология (безопасная угроза и проекция), эстетика (красота страдания по Шопенгауэру и Жуковскому) и чисто туристический интерес.
Но есть еще одна, последняя мысль. Она лежит на поверхности, но о ней редко говорят.
В современном западном мире (и Россия здесь не исключение) культивируется культ успеха и позитива. Нам запрещено грустить. Запрещено жаловаться. Если ты грустишь — ты неудачник, ты не работал над собой, ты не читал книг по позитивной психологии. Общество потребления не любит грустных людей, потому что грустные люди плохо покупают.
Турецкие сериалы — это бунт против диктатуры счастья. Это оазис, где легально можно страдать. Где страдание — это не стыдно, а красиво и возвышенно.
В мире, где все бегут за успехом, мы позволяем себе роскошь просто сесть и поплакать над вымышленной историей. И в эти минуты мы парадоксальным образом становимся более живыми, чем когда листаем ленту в социальных сетях с идеальными фотографиями идеальных людей.
В заключение позволю себе еще одну мысль Камю, которая подводит черту под нашим исследованием:
«Искусство балансирует между двумя безднами — легкомыслием и пропагандой. На гребне хребта, по которому движется вперед великий художник, каждый шаг — приключение, величайший риск. Однако в этом риске и только в нем заключается свобода искусства».
Турецкие сериалы, при всей их кажущейся легкомысленности, берут на себя этот риск. Они балансируют между пропагандой турецких ценностей и чистым развлечением. И мы, зрители, идем за ними по этому хребту. Потому что в этом балансе, в этом риске раствориться в чужой боли, мы находим что-то свое. Что-то очень личное. Может быть, самих себя.