НИИ «Прибор» на окраине города давно уже не работал по назначению. Когда-то здесь кипела жизнь, умные люди в белых халатах ставили эксперименты, писали диссертации, спорили до хрипоты о природе электричества и свойствах полупроводников. Теперь огромное здание принадлежало городу и сдавалось в аренду кому попало — мелким фирмочкам, складам, а половина и вовсе стояла заброшенной.
Студенты местного политеха облюбовали один из заброшенных корпусов для своих ночных посиделок. Там было тепло (центральное отопление по ошибке все еще работало), тихо и никто не мешал. Компания собиралась по пятницам,
играла в настольные игры, травила байки, иногда оставалась ночевать в
старых лабораториях, где еще сохранились продавленные диваны.
Рыжий кот появился здесь примерно полгода назад. Никто не знал, откуда он
взялся — может, приблудился от соседних гаражей, может, его кто-то
подкинул. Кот был крупным, с густой рыжей шерстью и зелеными глазами,
которые в темноте светились каким-то особенным, не кошачьим светом. Он
вел себя независимо, как и положено коту, но всегда держался рядом с
людьми. Особенно его привлекала одна вещь — старый электрический щиток в
коридоре второго этажа.
Щиток этот был сломан давно и бесповоротно. Главный рубильник застыл в
среднем положении — ни туда, ни сюда, сколько ни дергай. Электрики из
местных контор разводили руками: менять надо всю проводку, проще стену
долбить. Так и оставили. Но кот приходил именно сюда. Он садился
напротив щитка, поднимал голову и смотрел на рубильник часами, не
шевелясь.
— Фарадей, — прозвали его студенты. В честь великого физика.
Фарадей был не простым котом. Студенты быстро заметили, что он появляется
только тогда, когда в здании собирается компания. Если они уходили, кот
исчезал. Если возвращались — он уже сидел на своем месте у щитка и ждал.
Иногда ночью, когда все засыпали, кто-нибудь просыпался от странного
ощущения и видел Фарадея, сидящего в ногах и смотрящего в одну точку —
на старый осциллограф, стоящий в углу лаборатории.
Осциллограф тоже был реликтом прошлого, тяжелым, ламповым, с зеленым экраном, на котором давно уже ничего не появлялось, кроме одной горизонтальной линии.
— Он что, телевизор смотрит? — смеялись студенты.
Но Фарадей смотрел не на экран. Он смотрел на прибор так, будто видел там то, что недоступно человеческому глазу.
В ту ночь в лаборатории остались трое: Антон, Лена и Игорь. За окнами
собиралась гроза — редкое для этих мест явление, тем более осенью. Небо
затянуло тяжелыми сизыми тучами, ветер гнал по земле сухие листья, воздух стал каким-то густым, почти осязаемым.
— Гроза будет, — сказал Антон, выглядывая в разбитое окно. — Надо бы сваливать, пока не началось.
— Да ладно, — отмахнулся Игорь. — Пересидим. Не маленькие.
Фарадей, который до этого спокойно дремал на диване, вдруг вскочил, навострил уши и быстрыми шагами направился к выходу из лаборатории. Студенты переглянулись.
— Куда это он?
Кот вышел в коридор и направился к своему любимому месту — к электрическому щитку. Он сел напротив, поднял голову и замер, глядя на рубильник. Ребята вышли за ним.
— Смотрите, — шепнула Лена. — Он чего-то ждет.
Гроза приближалась. Первые раскаты грома донеслись уже совсем близко, и в ту же секунду свет в здании моргнул раз, другой и погас окончательно.
Наступила полная темнота, только тусклый свет из окон позволял различать силуэты.
И тут кот встал на задние лапы.
Он сделал это так естественно, так по-человечески, что студенты
отшатнулись. Фарадей потянулся передними лапами к рубильнику, ухватился
за него и с силой потянул вниз. Рубильник, который не двигался годами,
поддался с противным скрежетом.
Ничего не произошло. Свет не зажегся, ничего не щелкнуло. Только осциллограф в лаборатории, оставшийся включенным в розетку, вдруг ожил. Его экран засветился зеленым, и на нем побежала линия. Не прямая, не синусоида, а ровная, идеальная линия сердцебиения.
— Это невозможно, — прошептал Антон, который учился на инженера и знал,
что осциллограф без питания работать не может. — Там же нет тока.
Но линия бежала. Ритмичные пики, интервалы, снова пики — так выглядит кардиограмма здорового сердца. Только чье это сердце?
Фарадей спрыгнул с рубильника, подошел к осциллографу и сел перед ним. Его глаза отражали зеленый свет экрана. И вдруг студенты поняли: это его
сердцебиение. Кот стоял перед прибором, и его сердце билось в такт линии
на экране.
Гроза грянула с новой силой. Молния ударила где-то совсем рядом, и здание
содрогнулось. В ту же секунду кот повернул голову к студентам и... улыбнулся. Именно улыбнулся, как умеют только кошки — одними уголками
рта, но в этом жесте было столько понимания, столько знания, что у Лены
подкосились ноги.
— Он... он знает, — выдавила она. — Он все знает.
Когда гроза закончилась и рассвело, студенты покинули здание. Фарадей остался сидеть перед осциллографом, на экране которого теперь была просто
зеленая линия. Кот даже не обернулся на их прощание.
Они вернулись через неделю. Фарадей был на месте — сидел перед погасшим
осциллографом и смотрел на него. Но теперь на экране была не зеленая
линия, а четкая надпись, высветившаяся старым люминофором: "Я БЫЛ ЗДЕСЬ
ВСЕГДА".
Студенты пытались отключить прибор от сети — он работал без питания. Пытались вынуть вилку из розетки — экран продолжал светиться. Пытались разбить экран — стекло оказалось крепче камня.
Фарадей умер через месяц. Его нашли там же, перед осциллографом, свернувшегося калачиком. Но когда студенты пришли забрать тело, чтобы похоронить по-человечески, экран осциллографа вспыхнул в последний раз и показал одну единственную цифру: "9".
Кота похоронили в парке за институтом. А осциллограф до сих пор стоит в
лаборатории. Иногда по ночам он включается сам по себе и показывает на
зеленом экране чью-то кардиограмму. Ритмичную, ровную, вечную.