— Твоя сестра без спроса надела мое свадебное платье и порвала корсет, потому что хотела почувствовать себя невестой! Я вышвырнула её в подъезд прямо в том, в чем она пришла! Ты требуешь, чтобы я извинилась?! Ты говоришь, что это всего лишь тряпка, а у сестренки депрессия из-за личной жизни?! Да пусть она хоть голая ходит, но не в моих вещах! Ты предал меня ради её капризов!
Алиса выкрикнула эти слова в лицо мужу, едва он переступил порог квартиры. В её руках, судорожно сжатых до побеления костяшек, покоилась белоснежная груда ткани, которая ещё утром была идеальным, хранимым в чехле символом их любви. Теперь же это напоминало полевой бинт, сорванный с гноящейся раны.
Максим медленно закрыл за собой входную дверь, отрезая их от лестничной площадки, где ещё пять минут назад раздавался торопливый стук каблуков его сестры Зои. Он не выглядел расстроенным или виноватым. На его лице застыла маска брезгливой усталости человека, которого отвлекли от важных дел ради глупой женской истерики. Он небрежно бросил ключи на тумбочку, и звон металла о дерево прозвучал в тишине прихожей как первый выстрел.
— Не ори, — процедил он, стягивая ботинки и даже не глядя на жену. — Соседи услышат. Зоя мне звонила. Она рыдает, Алиса. Рыдает взахлёб. Говорит, ты её чуть с лестницы не спустила, как шелудивого пса. Ты в своём уме вообще? Это моя сестра. Родная кровь. А ты ведешь себя как базарная хабалка, у которой украли помидор с прилавка.
— Помидор? — Алиса шагнула к нему, поднимая платье выше, словно щит или улику преступления. — Посмотри сюда, Максим. Раскрой глаза и посмотри!
Она резко развернула изуродованный корсет. Зрелище было не просто неприятным, оно было физиологически отталкивающим. Тончайшее французское кружево на спине лопнуло, превратившись в лохмотья, свисающие жалкими нитками. Молния была выдрана «с мясом», оголяя грубую техническую подкладку. Но самым страшным было не это.
На белоснежном атласе, там, где должна была быть талия, расплывались тёмные, влажные пятна пота. Воротник был измазан жирным слоем рыжего тонального крема — Зоя, пытаясь втиснуть свое рыхлое тело сорок восьмого размера в изящный сорок второй, не заботилась о чистоте кожи. От платья, которое Алиса берегла три года, теперь несло дешёвыми, приторно-сладкими духами золовки и запахом чужого, распаренного усилиями тела.
— Она натягивала его силой, — голос Алисы стал тихим и страшным, как скрежет металла по стеклу. — Она слышала, как трещит ткань. Она чувствовала, что не влезает. Но она продолжала тянуть, Максим. Она потела в нём, крутилась перед зеркалом, изображая принцессу, пока швы расходились у неё на боках. Это не случайность. Это вандализм. Она влезла в мой шкаф, достала коробку с антресоли, расстегнула чехол... Это была целая спецоперация, пока я была на работе!
Максим скривился, бросив короткий взгляд на пятно от тональника, но тут же отвёл глаза. Признать масштаб ущерба значило бы согласиться с женой, а в сегодняшнем сценарии он выбрал другую сторону.
— Ну порвала, — раздражённо дернул он плечом, снимая пиджак и вешая его поверх куртки Алисы, словно придавливая её своим авторитетом. — С кем не бывает? Она в стрессе. Её парень бросил, ты же знаешь. Ей хотелось хоть на секунду почувствовать себя красивой, желанной. А ты... Ты эгоистка, Алиса. У человека жизнь рушится, а ты трясешься над куском материи.
— Это не просто материя! — Алиса чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, расчетливая ярость, вытесняя боль. — Это моё свадебное платье. Оно стоило двести тысяч. Я на него дышать боялась! А твоя сестра использовала его как половую тряпку, чтобы потешить своё самолюбие!
— Опять ты про деньги! — взревел Максим, проходя мимо неё и намеренно задевая плечом. — Двести тысяч, двести тысяч... Да хоть миллион! Это вещь! Тлен! Она сгниёт, а отношения с родными останутся. Ты выгнала её босиком? В подъезд? Ты хоть понимаешь, как ты её унизила? Она сейчас едет в такси и плачет, потому что ты, видите ли, пожалела старое барахло.
— Я выгнала воровку, которая уничтожила моё имущество, — отчеканила Алиса, глядя в спину мужу. — И если бы она не убежала, я бы заставила её сожрать эти лоскуты.
Максим остановился в дверях кухни и медленно обернулся. Его лицо выражало смесь презрения и снисходительной жалости, с какой смотрят на безнадежно больного или умалишенного.
— Ты больная, — сказал он ровно, и это было обиднее крика. — Ты реально помешалась на своих шмотках. Тебе лечиться надо, Алиса. Зоя — несчастная девочка, которая ищет тепла. А ты — холодная стерва, которая готова удавиться за копейку. Убери это рванье с глаз моих долой. Смотреть противно, как ты с ним носишься.
Он скрылся на кухне. Через секунду послышался звон стекла — Максим доставал свой любимый бокал для виски.
Алиса осталась стоять в коридоре одна. Запах приторных духов Зои, казалось, заполнил всю квартиру, вытесняя воздух. Она посмотрела на платье в своих руках. Ещё утром это была память о самом счастливом дне. Теперь это была грязная, липкая улика, доказывающая, что её границы, её чувства и её собственность для этого мужчины — пустой звук.
— Рванье, говоришь... — прошептала она, сжимая атлас так, что побелели пальцы. — Лечиться надо... Хорошо, Максим. Будет тебе терапия.
Она небрежно, без всякого пиетета, швырнула испорченное платье на обувную полку, прямо на грязные подошвы уличных кроссовок. Больше в этом доме святынь не осталось. Алиса выпрямилась, поправила волосы и направилась на кухню. Разговор только начинался, и она знала, что на этот раз он не закончится пустыми извинениями.
Алиса вошла на кухню, когда Максим уже успел сделать первый, самый жадный глоток. Он сидел за столом, вальяжно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах тяжёлый стакан с янтарной жидкостью. На столешнице, сверкая в свете галогеновых ламп, стояла початая бутылка двенадцатилетнего виски — того самого, который он берег для особого случая. Видимо, унижение собственной жены и защита сестры-вандала стали для него именно таким праздником.
— Ты всё ещё дуешься? — спросил он, не поворачивая головы. В его голосе звучала снисходительная скука, смешанная с легким раздражением, как у родителя, уставшего от капризов ребёнка. — Сядь. Успокойся. Выпей воды, а то у тебя лицо пятнами пошло. Некрасиво.
Алиса осталась стоять в дверном проёме. Её взгляд скользнул по расслабленной позе мужа, по его дорогой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась ледяная пустота.
— Ты открыл коллекционный виски, — тихо заметила она. — Тот, что мы купили в дьюти-фри три года назад. В ту же поездку, когда я выбрала платье.
— Опять ты за своё! — Максим с стуком опустил стакан на стол. Жидкость выплеснулась, оставив липкий след на скатерти. — Платье, виски, деньги... У тебя в голове калькулятор вместо мозга? Я пью, потому что у меня стресс. Потому что моя жена оказалась черствой, бездушной эгоисткой, которая готова удавиться за кусок тряпки.
— Это не тряпка, Максим. Это память. И это уважение к чужому труду и чужим границам, — Алиса говорила медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал, но каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплёвывала камни. — Твоя сестра влезла в мой дом, пока меня не было. Она рылась в моих вещах. Она испортила то, что мне дорого. А ты сидишь здесь и пьешь мой виски, рассказывая мне о морали?
Максим резко развернулся к ней всем корпусом. Его лицо побагровело, глаза сузились.
— Да плевать я хотел на твои границы! — рявкнул он. — Ты слышишь меня? Плевать! Есть вещи поважнее твоих шмоток. Родная кровь — это святое. У Зои трагедия! Её этот урод бросил, она жить не хотела, понимаешь? Ей нужно было почувствовать себя женщиной, красивой, любимой. Она увидела это дурацкое платье и просто захотела примерить мечту! А ты... ты растоптала её. Вышвырнула, как собаку. Ты хоть представляешь, что у неё сейчас в душе?
— А что у меня в душе, тебе не интересно? — спросила Алиса, чувствуя, как последняя нить, связывающая её с этим человеком, натягивается до предела.
— У тебя там пусто, — отмахнулся Максим, снова прикладываясь к стакану. — Вакуум. Одни ценники. «Двести тысяч, двести тысяч»... Тьфу. Мерзко слушать. Вещи — это тлен, Алиса. Сегодня есть, завтра сгорело. А человек — это навсегда. Ты должна сейчас же позвонить ей.
— Что сделать? — Алиса не поверила своим ушам.
— Позвонить. И извиниться, — Максим произнёс это тоном, не терпящим возражений. — Сказать, что ты погорячилась. Что ты была неправа. Что платье — это ерунда, дело наживное, купим новое, если тебе так приспичило. Успокой девочку. Она сейчас одна, в пустой квартире, рыдает в подушку.
Алиса смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина, с которым она делила постель и жизнь, сейчас, не моргнув глазом, требовал от неё унижения ради каприза своей великовозрастной сестры.
— Я не буду извиняться, — твердо сказала она.
Максим усмехнулся, доставая из кармана смартфон.
— Будешь. Или я сам за тебя это сделаю, но тогда, дорогая, пеняй на себя. Ты в этой семье станешь изгоем.
Он нажал на вызов и демонстративно включил громкую связь. Гудки, долгие и тягучие, разносились по кухне, отражаясь от кафеля. Потом раздался всхлип и заплаканный, гнусавый голос Зои:
— Алло... Максик? Это ты?
Лицо Максима мгновенно изменилось. Исчезла злость, исчезло раздражение. Появилась приторная, елейная мягкость, от которой Алису замутило.
— Да, Золотце, это я. Ты как там, родная? Успокоилась? — он ворковал в трубку, даже не глядя на жену, которая стояла в двух метрах от него.
— Мне так плохо, Максик... — заныла Зоя, и Алиса прекрасно представила, как та сейчас лежит на диване, жалея себя. — Она так на меня кричала... У неё были такие глаза, как у дьявола... Я просто хотела посмотреть, я не знала, что оно такое хлипкое... А она меня за дверь... Прямо на бетон...
— Ну тише, тише, маленькая, — Максим бросил на Алису торжествующий взгляд. — Никто тебя больше не обидит. Алиса просто устала, у неё нервный срыв на работе. Она не со зла. Она уже жалеет. Да, Алис?
Он поднес телефон к лицу жены, кивком требуя подтверждения. В его глазах читался ультиматум: «Подчинись, или мы враги».
Алиса молчала. Она смотрела на черный экран телефона, на имя «Сестренка», светящееся белыми буквами, и понимала, что любые слова сейчас бессмысленны. Максим не слышал её. Он жил в своем мире, где он — благородный рыцарь и спаситель, а она — жадная мещанка, мешающая его семейной идиллии.
— Она кивает, Зоя, — громко соврал Максим, не дождавшись ответа. — Ей очень стыдно. Она просто сейчас говорить не может, плачет, осознала свою вину. Мы тебе новое платье купим, лучше прежнего. Хочешь красное? Или, может, шубу?
— Правда? — голос Зои мгновенно окреп, в нём появились заинтересованные нотки. — Ну, не знаю... Может, и шубу. А то мне так холодно было в подъезде...
— Вот и договорились, — Максим широко улыбнулся телефону. — Всё, вытирай слёзы. Завтра я приеду, привезу тебе вкусного. А с этой... с этой ситуацией я разберусь. Люблю тебя, сестрёнка.
Он нажал отбой и с победным видом посмотрел на Алису.
— Видишь? — сказал он назидательно, наливая себе ещё виски. — Вот так решаются проблемы. По-человечески. С добротой. А ты со своим платьем... Тряпка она и есть тряпка. Главное — это душа. Учись, пока я жив.
Алиса медленно кивнула. В её голове вдруг стало звонко и пусто, как в операционной перед началом сложной процедуры. Гнев ушёл, оставив место пугающему спокойствию.
— Ты прав, Максим, — сказала она ровным, лишенным эмоций голосом. — Ты абсолютно прав. Вещи — это просто тлен. Они не имеют никакого значения по сравнению с чувствами. Спасибо, что открыл мне глаза.
Максим самодовольно хмыкнул, принимая её слова за капитуляцию.
— Ну вот. Давно бы так. Иди, умойся, приведи себя в порядок. А я пока тут посижу, подумаю о жизни.
Алиса развернулась и вышла из кухни. Но она не пошла в ванную. Её путь лежал в спальню, к большому шкафу-купе, где хранились вещи человека, который только что публично вытер об неё ноги. Она шла тихо, но в этой тишине уже слышался лязг ножниц. Урок был усвоен. Оставалось только закрепить материал на практике.
Алиса плотно прикрыла за собой дверь спальни, отсекая пьяное бормотание мужа, доносившееся из кухни. Там, за стеной, Максим продолжал свой монолог победителя, уверенный, что жена ушла «перебеситься» и скоро вернётся шёлковой и послушной. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь плотные шторы. Тишина здесь была иной — не звенящей от напряжения, а плотной, рабочей, как в мастерской перед началом большого проекта.
Она подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Там, среди ниток и иголок, лежали большие портновские ножницы — тяжёлые, с холодными стальными кольцами и лезвиями, способными резать даже кожу. Алиса взвесила инструмент в руке. Он приятно холодил ладонь, даруя ощущение контроля, которого ей так не хватало последние полчаса.
— Вещи — это тлен, — прошептала она, словно мантру, пробуя лезвием воздух. — Дело наживное. Главное — чувства.
Она подошла к шкафу-купе, занимавшему всю стену. Половина Максима была идеальна: аккуратно развешанные костюмы, отсортированные по цветам рубашки, полка с дорогим японским денимом. Максим любил себя. Он любил качественные ткани, итальянский крой и тот статус, который давали ему эти вещи. Он мог часами рассказывать о плотности шерсть или о том, почему этот галстук стоит как половина зарплаты учителя.
Алиса протянула руку и сняла с вешалки его любимый тёмно-синий костюм от «Brioni». Тот самый, в котором он получал повышение, тот самый, на который он дышать боялся, запрещая ей даже прикасаться к нему без необходимости. Ткань была мягкой, податливой.
— Вжик.
Звук разрезаемой материи прозвучал неожиданно громко. Алиса вогнала ножницы в спину пиджака, прямо посередине, и с силой свела лезвия. Ткань сопротивлялась лишь долю секунды, а затем с тихим стоном разошлась, обнажая шёлковую подкладку. Алиса не остановилась. Она резала методично, без гнева, с хирургической точностью. Рукава повисли на лоскутах, лацканы превратились в бахрому.
— Это всего лишь тряпка, Максим, — сказала она в пустоту, бросая изуродованный пиджак на кровать. — У тебя не должно быть депрессии из-за куска шерсти.
Следующими были рубашки. Белоснежные, накрахмаленные, с жёсткими воротничками. Алиса брала их по одной и просто отрезала воротники. Чик — и рубашка превращалась в бесполезный кусок хлопка. Она работала быстро, входя в ритм. Шёлковые галстуки, скрученные в аккуратные улитки, она просто перерезала пополам, превращая в короткие, смешные обрубки.
В спальне пахло дорогим одеколоном Максима, который теперь смешивался с запахом пыли от разрезанной ткани. На широкой супружеской кровати росла гора из лоскутов, пуговиц и ниток. Это было кладбище его тщеславия.
Но этого было мало. Алиса знала, что у Максима есть ещё одна страсть, ещё одна «святыня», которую он оберегал пуще глаза. Она подошла к углу, где стоял чехол с рыболовными снастями. Спиннинги. Японский карбон, сверхлёгкие катушки, воблеры ручной работы. Он потратил на это состояние, называя рыбалку своей «медитацией».
Алиса расстегнула чехол. Чёрные, изящные удилища блестели в полумраке. Она взяла первое — его любимое, ультралайтовое.
— Хрусть.
Карбон ломался с сухим, неприятным треском, похожим на звук ломающейся кости. Алиса ломала их об колено, одно за другим. Вершинки, кольца, рукоятки из португальской пробки — всё превращалось в труху. Дорогая плетёная леска, которую он наматывал часами, теперь была изрезана ножницами в мелкую лапшу и спутана в один неразрешимый клубок.
— Дело наживное, — повторила Алиса, чувствуя, как с каждым сломанным спиннингом ей становится легче дышать. — Купишь новые. Ты же мужчина, ты заработаешь. А я просто хотела... почувствовать.
Она не была сумасшедшей. В этот момент она была, пожалуй, самой рациональной женщиной в мире. Она просто приводила реальность в соответствие с декларируемыми мужем ценностями. Если его сестра имеет право уничтожить её память ради каприза, то Алиса имеет полное право уничтожить его хобби ради урока справедливости.
Из кухни донёсся голос Максима. Он с кем-то говорил по телефону, уже не с Зоей, а, видимо, с другом.
— ...Да бабы, они такие, Серёг. Поистерит и успокоится. Я ей показал, кто в доме хозяин. Сейчас выйдет, извиняться будет. Я её знаю. Она без меня никуда.
Алиса усмехнулась. Усмешка вышла кривой и страшной. Она посмотрела на свои руки — на пальце мозоль от ножниц, ногти в пыли от карбона. Она взяла большой дорожный чемодан, с которым они ездили в отпуск, раскрыла его на полу и начала сгребать туда всё: нарезанные костюмы, обрубки галстуков, обломки спиннингов, распоротые джинсы. Она трамбовала это «добро» ногой, чтобы влезло всё без остатка.
Сверху, вишенкой на торте, она положила своё испорченное свадебное платье. Теперь они были равны. Теперь их вещи были в одной куче, в одном статусе — мусор.
Она застегнула молнию чемодана. Он распух, став похожим на сытое чудовище. Алиса выкатила его в центр комнаты, прямо напротив двери. Затем она подошла к зеркалу, поправила причёску, стряхнула с блузки нитку и глубоко вдохнула.
В её глазах больше не было слёз. Там была только ледяная пустыня, в которой не выживет ни одно чувство. Она была готова.
Алиса распахнула дверь спальни настежь. Свет из коридора ударил в глаза.
— Максим! — позвала она громко, чётко, без истеричных нот. — Иди сюда. Я готова перед тобой извиниться.
На кухне стихло. Послышался скрип стула и тяжёлые шаги. Максим шёл принимать капитуляцию, не подозревая, что идёт на казнь.
Максим вошёл в спальню, держась за косяк, чтобы скрыть лёгкую нетвёрдость в ногах. Виски сделал своё дело: его лицо раскраснелось, галстук был сбит набок, а во взгляде читалось то самое пьяное, липкое снисхождение, которое Алиса ненавидела больше всего. Он был уверен в своей победе. Он ждал слёз, мольбы и униженных извинений, которые окончательно закрепят его власть в этом доме.
— Ну что, остыла, истеричка? — усмехнулся он, делая шаг внутрь комнаты. — Я знал, что ты одумаешься. Ты же умная баба, когда не психуешь. Позвонила Зойке?
Алиса стояла посреди комнаты, прямая, как струна, положив руку на огромный, раздувшийся чемодан, лежащий на кровати. Её лицо было пугающе спокойным, словно высеченным из мрамора. В этом спокойствии не было ни страха, ни сожаления — только холодная, расчётливая пустота.
— Я всё обдумала, Максим, — тихо произнесла она. — Ты был абсолютно прав. Каждое твоё слово на кухне дошло до меня. Вещи — это всего лишь пыль. Тлен. А родная кровь и поддержка близких — это самое важное.
Максим довольно кивнул, расплываясь в улыбке. Он подошёл ближе, намереваясь по-хозяйски хлопнуть её по плечу.
— Вот видишь. Можешь же, когда захочешь. Я рад, что до тебя дошло. А чемодан зачем? Решила вещи перебрать? Давно пора, а то бардак развели.
— Это не бардак, Максим. Это помощь, — Алиса расстегнула молнию чемодана одним резким движением. — Зое сейчас плохо. Ей нужна поддержка брата. А тебе нужно быть свободным от материального, чтобы полностью отдаться семье.
Она рывком откинула крышку чемодана.
Максим замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменяясь гримасой непонимания, а затем — животного ужаса. Перед ним лежала груда цветного тряпья. Сверху, словно насмешка, покоился рукав от его любимого пиджака «Brioni», пришитый к манжете всего одной ниткой. Рядом торчали обломки углепластиковых спиннингов, похожие на переломанные кости гигантского насекомого. Дорогие японские воблеры были втоптаны в шёлк его же галстуков, превращённых в жалкие обрубки.
— Что это... — прохрипел он, не веря своим глазам. Он протянул дрожащую руку и вытащил из кучи половину своих джинсов. Штанина была отрезана по самое бедро, неровно, грубо, с торчащими нитками.
— Это твоя свобода, — ответила Алиса, не меняя тона. — Ты же сам сказал: «Дело наживное». Твоя сестра уничтожила мою память, потому что у неё депрессия. А я уничтожила твои понты, потому что у меня... скажем так, переосмысление ценностей.
— Ты... ты что наделала?! — взвизгнул Максим, и его голос сорвался на фальцет. Он схватил обломок спиннинга, глядя на него, как на труп ребёнка. — Это же «Graphiteleader»! Он стоит сорок тысяч! Ты, тварь! Ты изрезала мои костюмы?! Ты хоть понимаешь, сколько это бабок?!
Он бросился к чемодану, пытаясь разгрести этот хаос, надеясь найти хоть что-то целое. Но Алиса работала на совесть. Каждая вещь была испорчена безвозвратно. Воротники рубашек валялись отдельно от спинок, брюки были распороты по шаговому шву до самого пояса.
— Не ори, — Алиса жёстко перебила его вопль. — Соседи услышат. Тебе должно быть стыдно за свою мелочность. Это всего лишь тряпки, Максим. У твоей жены нервный срыв, а ты считаешь копейки? Как это низко.
Максим поднял на неё глаза, налитые кровью. Он шагнул к ней, сжимая кулаки. Впервые за пять лет брака Алиса увидела в нём не мужа, а врага, готового ударить.
— Я тебя убью, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты заплатишь за всё. За каждую нитку! Ты больная сука! Это мои вещи! Мои!
— А платье было моим! — рявкнула Алиса, и этот крик отбросил его назад, словно ударной волной. — Но ты вытер об это ноги! Ты смеялся мне в лицо, пока я стояла с испорченной вещью! Ты требовал, чтобы я извинилась перед воровкой! Так получай свою философию обратно! Жри её полной ложкой!
Она схватила чемодан за ручку, сбросила его с кровати и с силой толкнула ногой в сторону коридора. Он с грохотом проехал по ламинату, оставляя за собой след из вывалившихся пуговиц.
— Вон, — сказала она тихо.
— Что? — Максим застыл, тяжело дыша.
— Вон из моей квартиры. Сейчас же. Забирай свои лохмотья и катись к сестре. У неё там как раз депрессия, вот и порыдаете вместе над своей горькой судьбой. Утешишь её. Скажешь, что злая жена выгнала тебя в том, в чём ты был.
— Ты не имеешь права... Это и мой дом... — начал было Максим, но его уверенность таяла на глазах. Он видел перед собой не ту женщину, которой можно было управлять. Перед ним стояла стена.
— Эта квартира досталась мне от бабушки до брака, — напомнила Алиса ледяным тоном, подходя к нему вплотную. — Ты здесь никто. У тебя здесь только прописка, которую я аннулирую завтра же. А сейчас — бери этот мусор и уходи. Или я вышвырну его в окно, а тебя спущу с лестницы вслед за ним. И поверь, мне хватит злости это сделать.
Максим посмотрел на неё, потом на изуродованные останки своего гардероба. Он понял, что проиграл. Проиграл не спор, а всю свою комфортную жизнь. Алкогольный туман в его голове рассеялся, уступив место паническому осознанию катастрофы.
Он молча, ссутулившись, словно старик, побрёл к чемодану. Попытался закрыть его, но молния разошлась, и из щели вывалился рукав пиджака, словно мёртвая рука, молящая о помощи. Он подхватил эту ношу, прижимая к груди, как самое дорогое сокровище.
— Ты пожалеешь, — буркнул он уже в прихожей, натягивая ботинки дрожащими руками. — Приползёшь ещё.
— Никогда, — ответила Алиса. Она открыла входную дверь и распахнула её настежь, впуская холодный воздух подъезда. — Твоя сестра ждёт. Не заставляй её нервничать.
Максим вышел на лестничную площадку. Он выглядел жалким: в одном носке, с расстёгнутой рубашкой, обнимающий рваный чемодан. Он хотел что-то сказать напоследок, какое-то колкое, обидное слово, которое оставило бы последнее слово за ним, но не нашёл его.
Алиса посмотрела на него в последний раз. В её взгляде не было торжества, только брезгливость, с которой выбрасывают пакет с мусором.
— Прощай, Максим. И передай Зое, что долг платежом красен.
Она с силой захлопнула тяжёлую металлическую дверь. Звук замка, щёлкнувшего на два оборота, прозвучал в тишине квартиры как выстрел в голову прошлой жизни. Алиса прислонилась спиной к холодному металлу и медленно выдохнула. В квартире пахло его виски и её духами, но этот запах уже начал выветриваться. Она была одна. И впервые за этот вечер она почувствовала, что дышать стало невероятно легко…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ