Августовским днем 1887 года в столовую усадьбы Абрамцево вбежала Вера Мамонтова. Разгоряченная игрой в казаки-разбойники, одиннадцатилетняя девочка, всклокоченная после уличной беготни, схватила персик и села за стол, а щеки ее сильно раскраснелись, взгляд был быстрым и живым. Валентин Серов, двадцатидвухлетний художник, гостивший в имении третью неделю, замер с кистью в руке: вот оно, то самое «отрадное», которое он искал после венецианского света и итальянского «дурмана».
Веруша, так звали девочку в семье, позировать согласилась неохотно. Ей хотелось в сад, чтобы бегать наперегонки с братьями или готовиться к домашним спектаклям, ведь кого обрадуешь неподвижным сидением за столом? Но художник уговорил, пообещав, что это ненадолго. Серов лукавил: он был известен своей дотошностью и долгими сеансами работы. На этот раз ему предстояло доказать себе и всем, что русская живопись может быть иной, свежей и наполненной светом, именно такой, «как у старых мастеров».
Началось все в августе, когда за окнами еще зеленела листва и солнце заливало столовую янтарным светом. Вера усаживалась за стол, брала в руку румяный персик, а их выращивали здесь же, в мамонтовской оранжерее, деревья для которой привезли из соседних имений Артемово и Жилкино, и застывала. Сидеть приходилось по многу часов: Серов наносил мазок за мазком, то прищуривался, то отступал на два шага, снова приближаясь к холсту.
Что он видел в первые дни работы? Румяное от беготни лицо, распахнутые глаза, в которых еще читалось нетерпение. Веруша с трудом сидела на месте, часто вздыхала и поглядывала на окно, где кричали братья, звали к новой игре. Валентин Александрович успокаивал ее ласковыми словами: еще немного, Веруша, совсем чуть-чуть, потом побежишь. Девочка верила и старалась сидеть неподвижно, но живость ее натуры пробивалась наружу в чуть приподнятых бровях и готовности в любой момент сорваться с места. Виктор Васнецов позже точно подметил этот «огонек».
Проходили дни. Август клонился к сентябрю, листва за окном начала желтеть, что видно на картине, если вглядеться в сад за спиной девочки. Вера по-прежнему приходила в столовую, садилась на тот же стул из красного дерева, брала тот же персик. Только лицо ее менялось. Уходил первый румянец, рожденный уличной беготней. Исчезало нетерпение, уступая место усталости. В глазах появлялась скука: опять сидеть, опять замирать, слушая, как Антоша, так звали Серова близкие, бормочет себе под нос, недовольный светом, поворотом головы или складкой на розовой блузке.
Серов добивался сложной задачи. Ему нужна была не усталость и не покорность судьбе, а именно та первая свежесть, мимолетная, словно рассеянный свет в комнате. Он заставлял Веру вспоминать: как ты вбежала тогда, в самый первый день? О чем думала и чего хотела? Девочка пыталась изобразить радость, но получалась гримаса. Пыталась улыбнуться, но улыбка выходила напряженной.
Тогда художник пошел на хитрость. Он начал рассказывать Веруше истории о недавней поездке в Венецию, о каналах с гондолами и соборе Святого Марка, сияющем золотом. Рассказывал о том, как в Италии пишут художники, добиваясь того, чтобы краски дышали. Девочка слушала, забывая о натруженной спине и затекших руках, и в эти минуты на лице ее появлялось нечто неуловимое. Не улыбка, а скорее ожидание и предвкушение чего-то прекрасного. Серов торопливо ловил эти мгновения кистью.
К середине сентября Вера Мамонтова была измучена, как позже напишет сам художник. Она худела на глазах: длительные сеансы, духота в столовой и невозможность двигаться сказывались на ребенке. Мать, Елизавета Григорьевна, уже начинала волноваться, не слишком ли это для одиннадцатилетней девочки. Но Валентин Александрович умолял потерпеть еще несколько дней, уверяя, что почти закончил.
Что же происходило с лицом Веруши на холсте за эти почти два месяца работы? Сначала художник писал его обобщенно, крупными мазками, стараясь поймать общее: овал, поворот головы, расположение глаз. Затем начал прорабатывать детали: нежную кожу, почти прозрачную у виска, и румянец на щеках, который он старался сделать не ярким пятном, а легким касанием света. Глаза менялись от сеанса к сеансу: то казались слишком широко распахнутыми, то, напротив, усталыми. Серов переписывал их снова и снова, добиваясь выражения, сочетающего ожидание и мечтательность.
Рот тоже не давался сразу. Сначала губы получались сжатыми, так как Вера напрягалась, стараясь не двигаться. Художник просил ее расслабиться, и губы становились слишком вялыми. В итоге он нашел нужное — едва уловимую полуулыбку, которая могла в любой момент стать настоящей или исчезнуть вовсе.
Больше всего мучений доставил цвет лица. Серов накладывал слой за слоем тончайших оттенков: персиковый и розоватый, с легкой охрой у подбородка, почти белый у линии волос. Он добивался того, чтобы кожа не была плоской, а дышала, чтобы сквозь нее словно просвечивала кровь. Для этого приходилось работать быстро, пока краска не высохла, поэтому Вера сидела неподвижно, боясь пошевелиться, пока художник торопливо водил кистью по холсту.
В конце сентября, когда листва в саду стала совсем желтой, Серов отступил от мольберта и выдохнул. Он смотрел на портрет долго, прищурившись, потом вытер руки о ветошь и сказал коротко: — Готово.
Вера соскочила со стула, так как впервые за два месяца ей позволили двигаться без оглядки! Она подбежала к холсту и замерла. На нее смотрела девочка, очень похожая на нее саму, но и немного другая. Лицо на картине было свежим, румяным и полным жизни, однако внимательный взгляд мог заметить тень усталости, которой сама Вера в себе не осознавала. Это был её портрет, в котором художник поймал момент перехода от детской беззаботности к первой взрослой задумчивости.
Готовая работа стала подарком для Елизаветы Григорьевны, мамы Верочки, и долгое время украшала стены той самой комнаты. За этот портрет Серов получил награду от Московского общества любителей художеств, и о молодом живописце заговорили как о большом даровании. А девочка вернулась к своим играм, казакам-разбойникам и домашним спектаклям. Только теперь, проходя мимо столовой, она иногда останавливалась и смотрела на портрет, на свое лицо, которое так долго меняло выражение под кистью художника.
Много лет спустя, когда Вера Саввишна стала взрослой женщиной и родила троих детей, она вспоминала те августовско-сентябрьские сеансы. Вспоминала, как устала, как мечтала сбежать и с каким трудом высиживала положенные часы. Вспоминала терпение Серова, его рассказы о Венеции, его бесконечные поиски нужного света и верного выражения лица. — Он измучил меня, бедную, — говорила она, улыбаясь. — Но ведь вышло красиво?
Осенью 1903 года Вера связала свою судьбу с Александром Самариным, занимавшим важный пост при Синоде. Семейная жизнь сложилась счастливо: за три года, с 1904-го по 1907-й, у пары появились Юрий, Елизавета и Сергей. Казалось, впереди их ждали только светлые и спокойные годы.
Но в декабре 1907 года, всего через полгода после рождения третьего ребенка, Вера Самарина заболела воспалением легких. Она простыла, выбирая рождественские подарки для детей, и болезнь протекала стремительно и безжалостно. Через три дня она скончалась. Ей было всего тридцать два года.
Похоронили ее в родном Абрамцеве, в той самой усадьбе, где когда-то одиннадцатилетняя Веруша терпеливо позировала молодому художнику. Александр Дмитриевич сохранил верность супруге до конца дней и больше не вступал в брак. Данью памяти любимой стал возведенный им в Аверкиево Троицкий храм. Белоснежный и строгий, он словно воплощал ту чистоту и свежесть, которую обессмертил на холсте Серов.
А картина осталась. Сначала она висела в Абрамцеве, потом, в 1929 году, ее передали в Третьяковскую галерею. И лицо на ней по-прежнему свежо, румяно и полно жизни. Зрители, глядя на «Девочку с персиками», редко видят усталость, накопленную за два месяца изнурительных сеансов. Мало кто догадывается, сколько раз менялось выражение этого лица, прежде чем Серов поймал нужное мгновение, баланс между первым румянцем и последней усталостью, между нетерпением и покорностью.
В Абрамцеве теперь висит копия, а оригинал смотрит на посетителей галереи из-за стекла. Девочка все так же сидит за столом, держит персик, готовая вот-вот сорваться с места и убежать в сад. Только сад тот давно стал музеем, а сама она давно спит в абрамцевской земле.
Работа над этим полотном длилась не один миг. Юная модель проявляла чудеса терпения, а мастер настойчиво искал идеал. Изо дня в день образ менялся, пока не воплотил главную цель художника: добиться «свежести живописи при полной законченности», равняясь на старинных мастеров.