Читайте и слушайте произведения Виктора Винничка на Литрес.
Дома меня не ждали, но жена обрадовалась моему приезду раньше времени, а Максим вдруг прижался к ногам, обнял их и сказал целое предложение:
– Я забыл, что у меня папа был.
В доме сутра отключили газ, и жена решила сварить мне борщ на электроплитке. Она ушла на кухню. Розетка находилась сразу на входе в кухню за остеклённой дверью. Она поставила плитку на пол и стала варить щи, а мы с сыновьями остались в зале. Я подошёл к коляске, и Сергей заулыбался мне. Максим начал показывать папе, чему он научился в моё отсутствие. Вначале он качал коляску, пока Сергей не уснул. Потом сын начал гонятся, за залетевшей в конце лета в комнату назойливой мухой. Бил её свернутой в трубочку газетой, если муха садилась на кровать или на стену, когда он мог достать её. У Максима это ловко получалось. Он боялся, что муха укусит его братика. Муха залетела через завешенный тюлем проём балконной двери, и никак не хотела покидать нашу комнату.
Уставшая от погони за ней сына, муха садилась на потолок и переставала жужжать. Тогда Максим с испариной на лбу садился мне на колени и говорил:
– Всё папа, муха испугалась меня и улетела. Не укусит моего братика.
В этот момент сын чувствовал себя победителем над мухой и требовал от меня награду, рассказать ему сказку. Тогда я рассказывал ему сказку по его выбору, а сам думал, как быстро летит время, ведь меньше, чем через три месяца Максиму исполнится два года. В это время жена сварила наваристый борщ с жирным куском мяса на свиной косточке. Я услышал, как аромат от него распространился по всей квартире. Тогда толи я изголодался по нормальной еде в командировке, толи борщ был очень вкусный, этого я не узнаю никогда, но мне очень захотелось есть. Сварив борщ, жена вынула вилку из розетки и спрятала шнур в угол кухни между дверью и плиткой со стоящей на ней кастрюлей. Затем открыла нараспашку дверь в кухню, прижав её, насколько это было возможно к плитке. Борщ на плитке оказался закрытый дверью от посторонних глаз и вездесущего ребёнка. После этого жена зашла к нам в комнату, и сказала:
– Сейчас борщ простынет, и мы пойдём на кухню покушаем.
Поэтому папа идёт мыть руки с мылом на кухню, санитарная комната сейчас занята, а Максим поможет мне сменить ползунки братику.
Что делать, приказ начальника закон для подчинённого. Я пошёл на кухню и в
мыслях похвалил жену, за то, что она научилась после моих замечаний не оставлять горячие кастрюли на плите, а прятала их в духовку плиты, даже сейчас, когда был отключён газ, кастрюлю она спрятала в духовку. Я расстегнул ворот рубашки и начал мыть на кухне над раковиной руки лицо и шею, сначала смочил их водой, потом стал намыливать мылом. Маша сняла ползунки с Сергея подтёрла младенцу попу и оставила того подёргать голыми ножками, а сама с грязными ползунками пошла в санитарную комнату, чтобы простирнуть испачканные ползунки и принести новые. По ходу движения жена, наверное, только прикрыла дверь из комнаты, потому что она оказалась открытой. В это время, назойливая муха, громко жужжа, слетела с потолка на ручку коляски и выбирала момент, чтобы сесть на открытое тело младенца. Наглость незваной гостьи, разозлила Максима. Он схватил газету и ударил по мухе, та упала на пол, но сразу ожила, поднялась вверх и от страха вылетела через дверной проём в коридор, спасаясь от мальчишки. Тот погнался за ней, муха с коридора улетела на свет и оказалась на столе на кухне. Я в это время уже промывал от мыла глаза. Услышав голос охотника, я произнес:
– Сынок, оставь муху в покое, пока не разбился, всё ровно ты её не убьёшь, она уже старая и хитрее тебя.
Тут подраненная муха набралась сил и от греха подальше перелетела на окно, но долетела только до подоконника. Максим подкрался к подоконнику и точным ударом, газетой убил муху. От радости он поднял руки вверх, начал прыгать на месте и кричать:
– Попа, смотри, я убил муху! Папа, смотри, я убил муху! Она больше не будет обижать моего братика.
Я в это время вытирал шею полотенцем, и раньше, чем Максим закричал, уже смотрел на сына, и видел последний момент его охоты.
– Молодец, но мама велела тебе быть возле братика, слушайся её.
Произнёс я и начал вытирать лицо полотенцем. Дальше я ничего не видел, только слышал шаги ребёнка в сторону двери. Когда я закончил вытираться и поворачивался к вешалке, чтобы повесить полотенце, то увидел, что дверь кухни полуоткрыта, на полу стоит плитка, под ней раскалённая спираль красного цвета, хотя вилка с розетки выключена. Борщ в кастрюле медленно кипел, но пар не выделялся. Но самое главное Максим уже начал подгибать ножки, он садился на кастрюлю. Всё это увидели мои глаза, ситуацию мой мозг оценил в долю секунды, и я с полотенцем в руках бросился к сыну и выхватил его из кипящей кастрюли. Слава Богу, он только начал опускаться в неё, но кастрюля уже наклонилась и жидкость из борща лилась по его колготкам. Максим уже был в моих руках, когда раздался душераздирающих крик моего сына одновременно с падением кастрюли на пол. А дальше всё как в тумане, как кто-то руководил мною. Я велел, прибежавшей на крик жене, снять с ребёнка колготки. Та, не помня себя, взяла в руки концы горячих, провисших от жидкости колготок, и с закрытыми глазами стащила их вместе с кожей ребёнка.
Максим уже не кричал, у него не было сил на это, как оказалось, у ребёнка был болевой шок. Увидев ноги ребенка без кожи, я велел жене, на кровати расстелить чистую белую простыню, свернув её пополам. Сам левой рукой открыл холодильник и взял из него бутылку растительного масла, в правой руке у меня был ребёнок. Когда я прибежал к постели, простынь уже лежала на ней. В полулитровой бутылке оставалось грамм двести масла, и я вылил его всё на простыню, затем завернув в неё ребёнка. Максим молчал, не подавал признаков жизни. Я обернулся на жену, она лежала на полу, потому что увидела ноги ребёнка без кожи и потеряла сознание. Я прибежал в коридор и одел на свои обожженные ноги в пузырях, без носок, туфли без шнурков. Затем вернулся к кровати, взял перед собой сына на руки, раскрыл нараспашку входную дверь в квартиру и побежал по лестнице вниз, перешагивая через ступеньку. На крыльце я чуть не сбил с ног Галю Волкову, я даже не остановился, лишь крикнул на ходу, чтобы она вызвала скорую помощь Маше.
Бежал я на подстанцию скорой помощи, до которой по тротуарам было больше километра. Но бежал я напрямую, по улицам и через дворы, и наверно не обращал внимания на светофоры. Мой забег и мой внешний вид, вызвал подозрения у двух милиционеров, которые начали преследовать меня после триста метров моего забега, когда я не остановился на их окрики. Я бежал изо всех сил, и не обращал внимания на окружающих, которые недоумевая, смотрели в мою сторону. У меня сейчас была только одна мысль в моей голове, быстрее попасть на подстанцию скорой помощи.
На подстанцию я вбежал в приёмное отделение в первый кабинет с врачами, положил сына на столе и развернул перед ним простынь, сидевший на приёме мужчина сразу вышел с кабинета и успокоил возмущённых больных, получивших травмы и ждавших приема. Пока я отдышался и стал рассказывать сестре, что случилось. Молодой врач сообразил сам, что надо ребёнка вывести из шокового состояния. Спустя некоторое время сын сильно заорал, я понял, что он вернулся в наш мир. Дальше малыш только стонал, и смотрел на меня широко раскрытыми голубыми глазами полными слёз. О чём думала тогда головка маленького мальчика, мы никогда не узнаем. Тогда счастливая беззаботная жизнь моего сына в одно мгновение превратилась в ад, но он не выпускал из своей руки мой палец, держался за него из последних сил. Пока сестра записывала мой рассказ о несчастном случае, врач уже успел связаться с ожоговым отделением и сообщил им, что к ним сейчас привезут тяжело обваренного ребёнка, мальчика до двух лет, с предварительным диагнозом: «Семнадцать процентами ожога кожи и мягких тканей второй – третей степени». Ожоги в области попы, промежностей, и двух ног. По словам папы, мальчик сел в кастрюлю с кипящим борщом. По нашему предположению температура такого жирного борща может доходить до трёх сот градусов. Когда я вышел из здания подстанции с сыном на руках в сопровождении врача, ко мне подбежали два милиционера с разных сторон, и хотели меня задержать. Врач вступился за меня:
– Что опять ловите водителя за превышение скорости? Так он вынужден был это сделать. Привези он ребёнка на пару минут позже, ребёнок умер бы от болевого шока, не приходя в сознание.
После его слов, нас с сопровождающей бригадой посадили в карету скорой помощи, а врач вернулся в свой кабинет и продолжил приём больных. Через двадцать минут мы уже были в приемном отделении ожогового центра. Скорая помощь, вызванная Волковой Галей, приехала лишь через полчаса, и оказала жене посильную помощь. С этого времени у жены пропало молоко, врачи потом скажут, что это произошло на нервной почве. Уже сидя в карете скорой помощи, я почувствовал, что пошёл ветерок через открытые окна в салоне, хотя на улице было за двадцать градусов. Я захотел снять с себя мастерку и только тут заметил, что мой спортивный костюм хоть выжимай. Даже верх сидения подо мной стал мокрым от пота. Тогда я попросил у сестры одеяло и укрыл дрожащего от боли ребёнка. За время поездки на молодом теле спортивный костюм почти высох, но запах пота от моего тела заполнил весь салон. Максим за дорогу совсем обессилел, и я осторожно вытащил свой палец из его руки. В приёмном отделении у меня забрали ребёнка,
а сопровождавшая меня бригада отдала документы и уехала на очередной вызов.
Молодой крепкий мужчина лет сорока в белом халате, взял их моих рук сына и унёс в реанимационное отделение. Девица лет тридцати, наверное, кастелянша, выдала мне больничную пижаму и штаны, после чего отправила в душ. Там я вымыл себя и простирнул в тазике хозяйственным мылом свои плавки и спортивный костюм. После завершения помывки я сильно отжал все постиранное, плавки одел на себя, а костюм завернул в полотенце и вышел на то место, где я был до этого. За столом уже сидела женщина в белом халате и заполняла молодой паре документы. Мальчик четыре года, ожог десять процентов третей степени, через неделю пребывания в ожоговом отделении дополнительно заболел пневмонией. В конце третей недели летальный исход. Услышав эти слова, мной овладел страх, и я убежал по этажу искать своего сына. И сразу наткнулся на врача, который забрал у меня Максима, он шёл без ребёнка принимать очередных больных.
– Где мой сын? – Набросился я на врача.
– Ваш ребёнок в реанимации, что в наших силах мы сделали. Вы побудьте пока в холле, на третьем этаже. После обеда придёт заведующая, её кабинет на втором этаже, только она может решить в какую палату вас положить. Беда в том, что у нас палаты только мужские и женские, есть две детские палаты, но они переполнены, да и с детьми лежат женщины, но это не ваш случай. Извините, там уже привезли очередного больного, – после этих слов врач удалился по своим делам.
Я поднялся на третий этаж и стал ждать прихода заведующей отделением. Время тянулось мучительно медленно. Я прочитал всю информацию по ожогам, на множественных стендах под стеклом, они были развешаны на стенах большого холла. Изучил статистику летальных исходов при ожогах и показатели ожогового центра на фоне других больниц. Наш предварительный диагноз не сулил нам ничего хорошего, даже при небольшой площади ожогов третьей группы, маленькие дети, находясь круглосуточно в палате, где гниёт своё тела, и тела других больных всегда заболевали пневмонией. По статистике многие из них умирали не от ожогов, а от пневмонии и общей стафилококковой инфекции организма. Я решил не искушать судьбу, а подключить всех кто может мне помочь. Но беда в том, что во всех моих друзей был железнодорожный номер, а с телефона автомата, который был в холле, не было выхода на железную дорогу.
Я прошёлся по коридору третьего этажа с конца в конец, молодая сестричка на сестринском посту разговаривала со своей мамой живущей на улице Авроры. В коридоре час назад помыли полы с хлоркой, и её запах смешивался с гниющим запахом человеческой плоти. Оба запаха были мне противны, и я спустился на второй этаж. В коридоре второго этажа воздух был свежее. Сестричка лет двадцати исправно выполняла предписания врачей, она то и дело открывала двери в палаты, заносила больным капельницы и ставила уколы. Я нашел кабинет заведующей первым ожоговым отделением, остановился у него, и стал наблюдать за работой медицинской сестры. Просчитал, что если сестра несла две капельницы в палату, она там задерживалась на несколько минут и этого времени мне хватит, чтобы позвонить секретарю вагонного депо и передать информацию о себе Пивоварову Ивану Юрьевичу. В ВЧД-7 секретарь была в возрасте, у неё болела нога, и она сидела всегда на своём рабочем месте, ей оставался год до пенсии, и относилась она ко мне с уважением, даже заботилась о моём здоровье. Когда мимо меня прошла медсестра с двумя капельницами, то сказала, что заведующая будет через два часа, и мене лучше вернуться на свой этаж. Я понял, что лучшего момента у меня уже не будет и пошёл на третьи этаж мимо стола медсестры, где стоял телефон. Поравнявшись с ним, я остановился, обернулся назад, и посмотрел на сестру с капельницами, она шла в дальнюю по коридору палату. Тут я решился и снял трубку телефона. По кодовой цифре вышел на Железнодорожную АТС и набрал номер начальника Вагонного депо. Услышав знакомый голос, я сказал:
– Любовь Михайловна это Виктор Леонидович. Срочно передайте Ивану Юрьевичу, что я нахожусь в ожоговом отделении. У меня двухлетний сын обварился и находится в реанимации, пусть он подымет всех наших общих знакомых, и выйдет на главврача. У них есть больше часа, чтобы помочь нам. В первую очередь нам нужна палата, где меньше всего больных с ожогами. Больше я вам не смогу позвонить, в автомате нет выхода на нашу АТС.
– Сынок я всё сделаю, как ты просишь. Держись и верь в лучшее, – услышал я из трубки и положил её.
Я даже успел сделать несколько шагов, как услышал, что сестра вышла с палаты. А я вернулся в холл, отодвинул штору у крайнего окна и посмотрел на батарею отопления, на холодной батарее за шторой еще висел мой спортивный костюм и полотенце. Я взял в руку полотенце задвинул штору сел на диван и стал ждать. Через полчаса кастелянша нашла меня и отругала за то, что я не сдал полотенце, мол, она не девочка, чтобы бегать за мной по этажам. Я извинился и вернул женщине её пропажу. И опять мучительное ожидание. Наконец наступило время, и вот я в кабинете заведующей первым ожоговым отделением. За столом смазливая блондинка лет тридцати в белом халате, по её внешнему виду и оформленному напоказ холлу, в ней больше было от администратора, чем от врача. Она начала беседовать со мной свысока, стремясь показать, что её не зря поставили на такую должность:
– По возрасту ребёнка и медицинским показанием, вы с мальчиком должны лежать в детской палате. Даже если бы там у меня было место, я бы вас туда не положила. Там с детьми лежат одни женщины, многие из них кормят младенцев грудью, и вы будете …
На этом слове, блондинка остановила свою речь и сняла трубку, зазвонившего телефона. Что ей сказали, в трубку я не расслышал. Блондинка сразу изменилась в лице, вместе со своей напыщенной манерой разговора, и покорно произнесла:
– Слушаюсь, Борис Сергеевич. Уже бегу.
После этих слов она схватила наши документы и куда-то убежала. И опять утомительные минуты ожидания в неизвестности. Наконец блондинка вернулась и заигрывающим голосом произнесла:
– Сейчас вы подниметесь на четвёртый этаж во второе отделение, оно у нас экспериментальное. Там лежат больные, которым уже сделали пересадку кожи. В этом отделении не традиционные пока методы лечения. Мы так решили, потому что вашему мальчику все ровно, наверное, придётся делать пересадку кожи. Возглавляет отделение Никита Степанович, он дежурил сегодня на приёме и оказывал помощь вашему мальчику. Он немного чудной, но врач хороший. А вы оказывается не заменимый человек в строительстве, за вас большие чины хлопотали. Для вашей работы уже отдельный стол поставили, а завтра и телефон установят. Вы с больничной палаты будете руководить своими подчинёнными, а палата у вас будет трёх местная. Там уже три месяца лежит подросток четырнадцати лет, но его скоро выпишут. Все ожоги у него затянуты кожей, только на одном месте никак не приживётся кожа, вот и пришлось делать вторую пересадку, сейчас кожу взяли из живота мамы.
Я несколько раз пытался покинуть этот кабинет, где так просто рассказывают о страданиях людей, но блондинка проводила меня до дверей, не прекращая делиться, не нужной для меня информацией. Наконец, я в своей палате. Здесь всё, так как рассказала мне заведующая. Подростка звали Игорем. Его отец работал в Здравотделе города, Игорь получил химические ожоги руки соляной кислотой на факультативе по химии. Его напарница во время опыта оступилась, потеряла равновесие и опрокинула колбу с соляной кислотой, некоторое количество кислоты попало подростку на руку. Максима принесли мне в палату в семнадцать часов, сказали, чтобы я оставил, на всякий случай, для него ужин, потому что он через два часа проснётся.
Сын проснулся как раз, когда принесли ужин и попросил пить. Я дал ему компот, и сын выпил целый стакан. Потом спросил, что мы здесь будем жить? Я качнул своей головой вниз в знак подтверждения его догадки. На глаза ребёнка накатились слёзы. Я держал его ручку в своей руке, второй рукой гладил всё время по его головке, пока он не уснул. Вскоре уснул и я. Но быстро проснулся от плача Максима. Он захотел писать, но не знал, как это сделать. Я подложил под сына утку, и он с трудом, под звуки: «Пись! Пись!» и одновременные поглаживание по животику, опорожнил свой мочевой пузырь, не просыпаясь, несколько раз прерываясь от боли. На завтра в десять утра наш лечащий врач Лидия Григорьевна во время обхода назначила нам первую перевязку. Около двенадцати к нам прибежала молоденькая процедурная медсестра Верочка, так называл её Игорь, и сказала, что ей велели нести ребёнка на перевязку, а мне оставаться в палате. Первую перевязку будет делать сам Никита Степанович. Но не тут- то было. Максим вцепился в мою шею двумя руками, начал плакать и повторять сквозь слёзы:
– Без папы не пойду. Без папы не пойду. Без папы не пойду.
Верочка попыталась забрать в свои руки ребёнка, но это у неё не получилось.
– Он у вас уже всё понимает, и даже разговаривает, извините меня, я не знала. Наверное, я сказала, что-то лишнее, донесите мне, пожалуйста, мальчика хотя бы до процедурного кабинета, а то меня выгонят с работы за профнепригодность, – взмолилась Верочка.
Перед кабинетом сынок заплакал и повторял ещё сильнее:
– Без папы не пойду. Без папы не пойду. Без папы не пойду.
Это услышали лечащий врач и заведующая отделением и переглянулись, тут Никита Степанович громко сказал:
– Верочка пусть несёт этого говоруна папа, а вы Лидия Григорьевна приготовьтесь, ко всему.
Нас посадили на стул и стали снимать засохшие бинты. Они вросли уже в тело ребёнка, и отрыв каждого клочка бинта, соприкасающегося с телом, вызывал сильную боль у ребёнка. В начале перевязки он орал от боли, потом совсем обессилив, стонал, а когда снимали последний бинт с верха стопы, взвыл, как животное и замолчал. В это время всё лицо сына покрылось каплями пота, через прижатую ко мне спину, я почувствовал выступившую влагу на его теле. Перед перевязкой мне велели закрыть глаза, я прикрыл веки и сделал вид, что ничего не вижу. Но я следил за каждым движением врачей. Во время перевязки на меня уже никто не обращал внимания, а я уже не прятал своих глаз, и каждый вскрик сына отражался в моём сердце. А когда Максим замолчал, я сильно испугался, но нашёл силы и взял себя в руки. При накладке бинтов и обработки ран лекарством Максим только сопел носом и молчал. Окончив перевязку, Никита Степанович внес в первоначальный диагноз уточнения.
Десять процентов ожоги второй степени, хорошо, что кожа сразу отошла на этих участках вместе с колготками; семь процентов ожоги третьей степени, в том числе есть небольшой участок на верхней части одной стопы, на месте сгиба голеностопного сустава, здесь ожог самый сильный он ближе к четвёртой степени. Этот участок будет заживать дольше всех, скорее всего пересадку кожи нам не избежать, в этом месте кожа в постоянном движении и заживать она будет очень плохо. Лидия Григорьевна вы усиленно лечите мальчика, а ты папаша запасись терпением, лечение будет долгим и тяжёлым. Я принёс сына в палату, и он сразу уснул, не выпуская мой палец из своей ручки. Значит, на время боли успокоились, подумал я. Я обратил внимание на стол, там стоял новенький телефон с заложенной бумажкой, на ней был написан городской номер моего телефона. Я сразу позвонил Волковым, на моё счастье трубку взяла Галя, мы обменялись информацией, я назвал ей номер моего телефона, и она побежала, передала наш разговор Машеньке. После этого я позвонил в Вагонное депо, трубку взял Пивоваров Иван Юрьевич. Я поблагодарил его за оказанную помощь, он засмущался и сказал:
– Это не моя заслуга. Я только сообщил нашим общим знакомым о беде, и позвонил Главврачу ожогового центра и попросил оказать вам помощь. Селиванов Владимир Иванович тоже разговаривал с главврачом, послал к тебе в больницу своего человека с телефонным аппаратом. Я думаю, что никто из тех, кому я звонил не остался в стороне от твоего горя, каждый внес свою лепту. Слух даже дошёл до Тюрина Евгения Николаевича, он звонил мне через полчаса после твоего звонка и расспрашивал, куда вас увезла скорая. Главврачи всегда пойдут друг к другу, на встречу.
С сего дня я полностью включился в рабочий процесс на своих объектах и руководил ходом работ на них на основании информации от своих подчиненных, как когда то мой друг Добрыня Никитович. Я использовал для этого каждую свободную минуту, когда мой сын засыпал. Раз в день мы обменивались информацией с женой, она, конечно, врала, что у них с Серёжей всё хорошо, радовала нас его достижениями в познании окружающего мира. Я тоже не рассказывал многое, боясь расстроить лишний раз жену. Через неделю я подружился с младшим и средним медицинским персоналом, а с подростком у нас вообще сложились доверительные отношения. Я принимал душ и стирал, когда это мне было необходимо. Мне советовали всё лучшее, что могло бы помочь моему сыну, чего не было в их центре. Сразу передавали все принесённые документы, отработав, я сам возвращал их, когда мне было удобно. Пронесённый мной спортивный костюм позволял мне добежать до аптеки или торговой точки или в другое необходимое мне место.
Я тоже не отказывал работникам в помощи, даже выносил трупы в морг, когда возникала проблема с санитарами. Наплыв больных был большой, и умирали больные здесь часто.
Максиму приходилось тяжело, ежедневные перевязки, изматывали бедного ребёнка, хорошо то, что ребёнок понемногу начал есть, и я старался изо всех сил раздобыть то, что он у меня попросит. Деньги мне привезла Марья Ивановна прямо в больницу и выдала по открепительной ведомости. Отдельные болячки у сына начали заживать, но случилась беда, однажды у него резко поднялась температура. Сделали снимок лёгких, началась пневмония. Врач пульмонолог, приглашённый для консультации, сказал:
– Что вы хотите? Ребёнку нет двух лет, такая огромная площадь ожога, воспаление лёгочной ткани начался со второго дня и так организм ребёнка слишком долго сопротивлялся, как мог, сейчас он призвал на помощь температуру. Вокруг инфекция, хотя здесь самая лучшая палата в нашем отделении. Сдайте на анализ вашу кровь, если группа совпадёт, мы попробуем сделать прямое переливание крови от вас ребёнку, у нас экспериментальное отделение, делать это в других отделения центра и больницах города запрещено. Надо поддержать организм ребёнка, своими силами он не справится. Если это не поможет, тогда останется одно, пока экспериментальное лекарства для взрослых, если бы оно вдруг у нас оказалось, мы рискнули бы, разделили взрослую дозу на части и сделали бы несколько инъекций. Это лекарство называется Антистафилококковый иммуноглобулин человека.
Он протянул мне статью из медицинского журнала, написал на бумажке рецепт и сказал, что его может выписать только Никита Степанович на своём бланке и со своей личной печатью. Я сразу обратился к заведующему отделением и два дня выпрашивал у него выписать этот препарат.
– Вот вам рецепт на три ампулы, это лекарство я не видел даже в глаза. Месяц тому назад я приложил немало усилий, чтобы достать его для близкого мне человека. Это лекарство ещё не поступало в аптеки Поволжья и нашего города, так мне тогда сказали. Если у вас это получится, то ваш сын будет первым, на ком мы проведём эксперимент. Так что идите и пока сдайте кровь на анализ, – после этими слов заведующий протянул мне рецепт в надежде, что отвязался, от меня, как от назойливой мухи.
Я позвонил Тюрину Евгению Николаевичу, и он тут же ко мне приехал. Я отдал ему рецепт и почти все деньги, которые у меня были на руках, сказал, что я лекарство возьму за любую цену. Попросил, чтобы он съездил к нашей общей знакомой Елене Николаевне на Безымянку, потому что я не смог к ней дозвонится.
К концу смены я сдал кровь для определения группы. На завтра врачи подтвердили мою вторую группу крови и положительный её резус фактор, а на послезавтра в десять часов наметили сделать прямое переливание крови от меня сыну. Максиму уже кололи антибиотик и таблетками сбивали температуру, когда она поднималась выше тридцати восьми градусов. Но к вечеру, накануне, долгожданного мною события, у меня поднялась температура. В четыре утра, я шатаясь, еле добрался до сестринского столика. Оказалось, что у меня температура сорок градусов по Цельсию. Дежурные врачи определили, что в мою кровь занесли инфекцию и вместо того, чтобы помочь сыну, я сам оказался на грани жизни и смерти. В этот момент большую помощь мне и ребёнку оказал Игорь. Он ухаживал за нами, отвечал по телефону жене, что мы находимся на процедурах. Игорь мне рассказывал, о том, что произошло, когда я отрубался, и врачи уходили после постановки мне уколов, Максим гладил меня по голове и приговаривал:
– Папа скорее поправляйся, и мы уедем к маме и братику.
Врачи не решались брать мальчика без отца на перевязку, пневмония добивала мальчика, и он угасал с каждым днём. На третий день мне стало легче, температуру сбили за выходные, и я начал заботится о сыне. Видно на небесах решили оставить нас в живых, но продолжили испытывать меня не на шутку. Когда я вышел к Евгению Николаевичу он испугался одного моего вида. Но он решил главное. Две ампулы взрослого Антистафилококкового гамма глобулина он передал в мои руки. Он ничего не рассказал мне, каким образом это ему удалось, только попросил:
– Виктор Леонидович проследи, чтобы лекарство ввели твоему сыну, в твоём присутствии. Если повезёт, то Елена Николаевна купит ещё последнюю ампулу у своей хорошей знакомой по завышенной цене. Она заведует аптекой в Москве, твоих денег должно хватить. Она посылает в среду туда на конференцию Зину.
В тот же день я нашёл пульмонолога и показал ему одну ампулу, сказал при этом, что вторую ампулу достали и везут с Москвы поездом. Он пригласил в процедурную Никиту Степановича, и они решили разделить ампулу на три части. На наших глазах Верочка взболтала ампулу, открыла её, взяла шприцом третью часть и сделала укол сыну. Оставшуюся часть, она вылила в стерильный флакон и поставила его в маленький ящичек в холодильнике. Потом закрыла ящичек на ключик и опломбировала его по инструкции. Ключик отдала пульмонологу. Следующую часть ввела через два дня в нашем присутствии. Пульмонолог стал заходить к нам каждый день, слушать лёгкие сына. После введения третьей части укола. Сын начал сильно кашлять. Я испугался, а пульмонолог наоборот обрадовался, сказал, что ребёнок пошёл на поправку.
Действительно вскоре я заметил улучшение по поведению сына. Температура почти спала, мальчик стал более активным, стал хорошо кушать. Половина ран уже затянулась кожей. Оставшиеся раны были очень болезненны, и окрепший Максим стал бояться перевязок ещё сильнее. Он каждый раз шел на перевязку, как на каторгу. Тем более появилась ещё одна проблема, он начал отхаркиваться большими кусками зелёного, вонючего гноя, и не мог выплюнуть его из своей глотки и часто давился им. Сын боялся засыпать по ночам, я тоже не спал, охранял его. После трёхдневного перерыва у меня потребовали второй укол, и я отдал его, соврал, что только привезли. Второй укол также делали под общим контролем. Слава Богу, мокрота со временем стала серой и не такой большой и вонючей. Максим уже сам научился её отхаркивать в платочек и показывать мне, а я хвалил его за это. Я больше стал уделять времени работе, а Максим больше сдружился с Игорем, они уже вмести играли, на пастели Игоря.
Садчиков Виктор окончил систему отопления по вокзалу и перешёл работать на стадион. На Бытовом корпусе Вагонного депо росла кирпичная кладка. Аннушка на Бытовом корпусе у платформы Речная оканчивала облицовку плиткой душевых и пред душевых помещений временной бригадой. Сейчас нужно было начинать полную покраску и сдавать корпус в эксплуатацию. Но этого нельзя было делать из-за отсутствия источника тепла. Я звонил жене раз в день и старался разговаривать с ней, не называя её по имени. Максим о маме и братике не вспоминал, и я не хотел его травмировать. Евгений Николаевич, наконец, привёз последнюю ампулу. Она оказалась у меня, когда мы кололи третью часть со второй ампулы.
Но тут произошла беда у нашего друга Игоря, пересаженная кожа от мамы не прижилась, его уже собирались выписать на домашнее долечивание, а тут такое.
Парень изменился, потерял уверенность в своих силах, замкнулся, он уже не играл с Максимом, и сын не понимал таких резких перемен в поведении своего друга. Игорь лежал на кровати, часами смотрел в потолок на светильник и молчал, его готовили к очередной операции. В наше отделение посторонних не пускали. Игорь не хотел больше разговаривать со своими родителями, он уже не верил в их помощь. Я как мог, успокаивал подростка, но у меня это тоже не получалось. Однажды к нам зашёл Никита Степанович и сказал:
– Я хочу, сынок, попробовать на тебе новую методику выращивание клеток кожи, дело в том, что несколько клеток маминой кожи у тебя прижились. Мы за них и зацепимся, сейчас мы не будем накладывать на твою руку повязку совсем, а будем растить кожу на ней, как грибницу в лесу. Ты согласен принять участие в моём эксперименте?
После этих слов мальчишка расцвёл в улыбке и согласился стать подопытным кроликом. Игоря тут же перевели оборудованную под эксперимент стерильную палату, где кроме него будут лечиться ещё три человека и мы остались одни. Максим заскучал, ему снова начали колоть глобулин. Сменили антибиотик. От большого количества уколов на его теле не было живого места. Стыков новой и старой кожи становилось всё больше. В некоторых местах старую кожу приходилось срывать с живого тела, боль была ужасная, ребёнок до такой степени был напуган, что у него за час до перевязки уже дрожали ручки. Максим постоянно чесался, тогда ему забинтовали ладони. Однажды сын после перевязки перестал разговаривать.
Испугался не только я, но весь окружавший ребёнка медперсонал. Сейчас ребёнок сидел на кровати часами и смотрел в одну точку. У мальчика при виде врачей уже дрожали ручки, и он начинал плакать даже тогда, когда ему ничего не делали. Приглашали несколько психологов для консультации, те только пожимали плечами. Один врач сказал, что это защитная реакция организма ребёнка на боль. Никому неизвестно, чем закончится наше лечение, после сильнейшего стресса. На душе у меня было ужасно не хорошо. В один из таких дней ко мне подошла Верочка, наверное, она пожалела маленького мальчика и по большому секрету сказала:
– Вашему ребёнку надо быстрее покинуть стены больницы. С его лёгкими лучше не станет, я уже здесь многое видела. Он у вас слишком маленький и в условиях больницы он долго не протянет. Здесь он пробудет при хорошем стечении обстоятельств более трёх месяцев. За это время маленький мальчик лишится рассудка. Вам надо достать лекарство, ускоряющее регенерацию тканей. Попробуйте достать Карталин, это экспериментальное лекарство выпускается на основе масла дикой алтайской облепихи в небольших количествах. Оно не такое дорогое, но его трудно достать. У меня случайно полгода назад забыл один больной при выписке. Здесь треть флакона осталось. Покажите флакон лечащему врачу, пусть она даст мне задание смазывать им раны. Оно гораздо лучше того лекарства, которым лечат вашего сына. Лидия Григорьевна не соглашалась, говорила:
– У вас неплохо восстанавливается кожный покров, сварили ребенка быстро, не долечив одним препаратом, перескакиваете на второй, а чем вы будете лечить ребёнка после пересадки кожи.
Тут я не выдержал, зло посмотрел в глаза лечащего врача и сказал:
– Я боюсь, потом лечить некого будет. Ведь неспроста вам заведующий отделением сказал: «Лидия Григорьевна вы усиленно лечите мальчика». Неужели вы не заметили, что мальчик разговаривать перестал?
После моих слов лечащий врач распорядилась Верочке перейти на лечение Карталином. Применение нового препарата дало свой эффект. Повязки стали меньше насыхать на ранах. Ребёнок стал меньше плакать во время перевязок. Процесс регенерации тканей пошел гораздо быстрее. На радостях я позвонил Петровой Фаине Семёновне, попросил её достать мне восемь плиток шоколада. Вечером того же дня я отблагодарил Верочку, как раз она заступила в ночь дежурить по отделению.
Сестричка засмущалась, но я настоял, сказал, что она заслужила гораздо больше, чем эти плитки шоколада. На следующий день я позвонил в часть, где служил, потому что вспомнил, что майор Машнов Игорь Николаевич родом из Алтая. Тот узнал о моём горе и обещал помочь в поисках Карталина. При разговоре с Управляющим трестом Селивановым Владимиром Ивановичем, я между делом обратился к нему за помощью насчёт Карталина, он обещал подключить начальника медицинской службы к решению этого вопроса, сказал, что у того должны быть тесные связи со своими коллегами в Сибири.
На следующий день к вечеру в нашу палату подселили высокого красивого интеллигентного мужчину. На вид ему было лет пятьдесят. У него была шевелюра густых, чёрных, вьющихся волос. На больного он не был похож. По его внешнему виду и лёгкому акценту можно было сделать вывод, что в нем течёт не только русская кровь, но кровь и жителя одной из наших южных республик. Сестра хозяйка поселившая мужчину в нашу комнату обращалась к нему, как Павлу Петровичу. Признаков ожогов внешне на больном не было, да и на больного он вовсе не был похож. Он был очень грустный, обмолвился со мной всего несколько раз, и то короткими фразами. Когда Павел Петрович только поселился, то сел на стул и долго смотрел в окно на молодое высокое дерево. Сверху вниз и обратно по нём сновала стайка воробьёв.
Павел Петрович облокотил локти рук на тумбочку, и держался руками за свою крупную голову. Он наверно видел, как я общаюсь с молчащим мальчиком, пытаясь вывести того из удручающего состояния, желая, чтобы из его рта вылетело хотя бы одно человеческое слово. Но Максим только стонал или плакал. Вдруг Павел Петрович спросил меня:
– Мужчина, кем вам доводится этот мальчик?
– Это мой старший сын ответил я ему.
Тогда Павел Петрович сказал:
– Крепись сынок, бог даст поправиться.
Вёл Павел Петрович себя странно, он завтракал и куда-то уходил. Приходил он обычно за час до обеда, снимал с себя белый халат, дорогой костюм и галстук. Подойдя к кровати, он сбрасывал с себя модные дорогие туфли и ложился на неё. Если я смотрел в его сторону, то здоровался. Я отвечал ему тем же. Затем Павел Петрович ложился на кровать, не разбирая её и долго, смотрел на потолок в одну точку. Он видел, что я работаю с бумагами и чертежами, слышал, как звоню по телефону и снимаю трубку при каждом звонке. Он знал обо мне всё, а я не знал о Павле Петровиче ничего. После обеда он поправлял кровать, одевался и уходил с палаты. Появлялся Павел Петрович только к ужину. После ужина Павел Петрович опять куда-то уходил. Возвращался в палату по-разному, то в два часа ночи, то в три, то в четыре. Когда я утром в шесть часов поднимался, Павел Петрович обычно ещё лежал на кровати, к завтраку он уже был на ногах. С каждым днем Павел Петрович проводил в палате всё меньше времени, его состояние по внешнему виду ухудшалось, шевелюра седела с каждым днем. Было видно, что здоровье его покидает. Наверное, у Павла Петровича онкология, его по блату здесь лечат, подумал я, и не стал лезть человеку в душу.
Павел Петрович жил с нами неделю, а потом он неожиданно исчез совсем, также как, появился.
Накануне исчезновения, когда мы пришли с сыном с перевязки, на стуле, облокотив локти рук на тумбочку, сидел сгорбленный старик. Он, обхватив свою голову руками, смотрел в окно на дерево, но воробьёв сейчас там не было. Вся голова старика была седая, глаза потускнели. Лишь по знакомой одежде и оторванной три дня тому назад на рукаве пиджака пуговице я догадался, что это Павел Петрович. В дрожащих руках, он долго держал эту пуговицу, наверное, не мог решить, что с ней делать, пока не положил в карман пиджака. Вскоре, измученный на перевязке Максим, уснул. Вслед за ним задремал и я. Когда открылись мои глаза, Павла Петровича в палате уже не было. Нам с Максимом приходилось нелегко в эти дни, Карталин подаренный Верочкой был на исходе. К нам после обхода врачей зашла Верочка и завела разговор о состоянии моего сына:
– Хочу отметить, что, невзирая на все невзгоды, которые произошли с вами Виктор Леонидович в нашем отделении, сейчас ожоги второй степени на вашем сыне полностью затянулись кожей. Если держать ноги ребёнка, поднятыми над водой ребёнка можно купать. После купания он будет успокаиваться и больше спать. Ожоги третьей степени перестали гноиться, мышечные ткани восстановились, и начался медленный процесс регенерации кожи. Гноиться сейчас только верх ступни на одной ноге. Я бы на вашем месте сейчас выписалась с больницы на домашнее долечивание. Потому что сейчас скоро наступит период плохой погоды, в этот период количество больных в ожоговом центре резко возрастёт, и всем будет не до вашего ребенка. Лидия Григорьевна не сможет вылечить вашего ребёнка и через месяц начнёт настаивать на пересадке кожи. Повторной пневмонии в больнице ваш ребёнок не выдержит. Вам сейчас нужно изменить методику лечения, посоветуйтесь об этом с Никитой Степановичем при выписке. Я думаю, что на воле вы быстрее достанете Карталин, с ним вы своего ребёнка к Новому году поставите на ноги. Пересадку кожи ваш малыш тоже не выдержит, живой пример ваш сосед Игорь. Его отец начальники над нами, а мальчик четыре месяца в нашей больнице лежал. Я не хочу, чтобы вы вышли отсюда седым, как Павел Петрович.
Я сознался Верочке, что к моему стыду я ничего не знаю о своём соседе. Тогда она поведала мне эту ужасную историю.
Тимур Павлович был единственным ребёнком в семье заместителя начальника Главка по добыче и переработке нефти в городе Баку. Сам Павел Петрович начинал свой жизненный путь геологом в экспедиции. Его жена умерла, когда сыну Тимуру было десять лет. Павел Петрович был однолюб и больше не женился. Сына он воспитал один без мачехи, и больше жизни любил своего Тимура. Юноша вырос красавцем весь в отца, да и пошёл он по его стопам в нефтедобывающую промышленность. После окончания института в Баку, Тимур, по распределению был направлен к нам в Поволжье. Отец не стал препятствовать увлечению сына. В свои двадцать пять лет Тимур уже работал начальником участка по добыче нефти в Поволжье. Под его началом было с десяток скважин по добыче нефти и сопутствующего ей газа.
Однажды произошла утечка пропана из магистрали. Когда обнаружили утечку, на летучке приехала аварийная бригада из шести человек. Седьмым был мастер в кабинке. Водитель летучки входил в состав бригады. Машину остановили в ложбинке за холмом в километре от места утечки, так положено по инструкции. Поступление газа в магистраль было перекрыто. Бригада подождала, пока газ рассеется на местности. После того, как по показаниям газоанализаторов, стало можно работать, рабочие под руководством мастера по аварийным работам, сняли противогазы и устранили неполадки. Сделав работу, бригада вернулась к летучке, и загрузила инструмент и баллоны с кислородом в наплечных рюкзаках в пассажирский салон летучки. Уставшие люди сели в свои кресла и стали ждать начальника участка. Тот после проверки их работы должен подписать мастеру наряд об устранении аварии. Вскоре подъехал на своём уазике начальник участка. Он остановил машину рядом с летучкой. Вышел из машины, открыл дверь в салон летучки, поблагодарил бригаду за хорошую работу и пошёл к кабинке, со стороны, где сидел мастер. В это время молодому рабочему, он первый год работал в бригаде, приспичило по нужде. Он выскочил из салона, отбежал метров двадцать от летучки стал справлять её. Увидев начальника участка, мастер вышел из кабинки и подписал у него наряд. Мастер сел в кабинку, а Тимур пошёл вдоль салона летучки к своему уазику. Рабочий справил нужду и начал бежать к летучке. В этот момент раздался взрыв, следом второй да такой силы, что летучку разорвало на кусочки. Молодого рабочего ударной волной оторвало от земли и отбросило в сторону на два метра. Напуганного до полусмерти рабочего, контузило.
Его вместе с Тимуром доставили в Кряж на вертолёте. От туда рабочего доставили в городскую районную подстанцию скорой помощи, а Тимура к нам. Из Москвы приехала государственная комиссия и дала заключение. При включении зажигания появилась искра, она то и взорвала газовую смесь, попавшую во время стоянки летучки под капот машины. Следом взорвался бак с бензином в машине и кислородные баллоны в салоне летучки. Шесть человек в машине разорвало на куски. Тимур после взрыва нашли висящего головой вниз на открытой двери уазика. Одежда на его теле сгорела, а голова с волосами была не тронута огнём. Сердце работало, он редко, но дышал. Тимур так и не смог прийти в сознание и горел заживо. На молодом рабочем ожогов не было, но он держался руками за голову, из ушей его шла кровь, лишь спустя сутки он рассказал, что видел. Отцу дали телеграмму. Когда Павел Петрович прилетел, его сын лежал в реанимации на втором этаже, замотанный в бинты под простынёй. Голова и руки по локоть были без единого ожога. Молодой красавец лежал подключённый к системе ИВЛ, его здоровое сердце билось на радость отцу. Павел Петрович надеялся, что сын его выкарабкается, истинную картину ожогов он не видел. Его запускали к сыну только после перевязок. Врачи не надеялись, что больной протянет больше суток, а он неделю боролся за свою жизнь. Перед самой смертью пришёл в сознание, открыл глаза, увидел отца и умер.
Тут Верочка замолчала, а я под впечатлением её рассказа произнёс:
– Не дай Бог, такое пережить моему врагу.
После чего побежал искать Никиту Степановича, чтобы договориться о нашей выписке, но тот был в реанимации.
Назавтра рано утром зазвонил мой телефон. Я снял трубку, звонил Машнов Игорь Николаевич. Майор достал мне один флакон Картолина, его сегодня вызвали по делам службы в бригаду, на улицу Стара Загара и он передаст мне лекарство ровно в восемь у ворот центра. Я посмотрел на часы, было шесть часов тридцать минут. Я знал, что в семь часов приходит в свой кабинет заведующий отделением, поэтому открыл двери из палаты, чтобы слышать, когда сын проснётся. Он всегда, когда открывал глаза, щупал рукой, где я. Если сын меня не чувствовал, то начинал водить глазами по палате искать, где я. Затем не увидев меня, он пытался привстать на ноги, но ощутив резкую боль в стопе ноги, падал на подушку и начинал плакать. Я стоял у своей палаты уже минут десять, когда в коридор с лестничной площадки вошёл Никита Степанович. Врач вошёл в свой кабинет, подождав минуты три, я решился, и пошёл в кабинет заведующего отделением. Выслушав мой монолог, Никита Степанович сказал: " Хорошо я подойду к вам в процедурную комнату в десять часов, и сам посмотрю мальчика. Вы туда принесите, пожалуйста, свой флакон Карталина, всё решим на месте". Я вернулся в палату и прилёг на кровать к сыну. Он тут же проснулся, нащупав меня, он закрыл снова глаза и продолжил спать. Я начал ждать, когда придёт на смену Верочка. Хорошо, что она пришла без пятнадцати минут восемь и мы, как всегда превратили её с медсестры в больную тётю, лежащую в соседней палате. Это мы делали с Верочкой иногда, когда мне позарез нужно было выйти во двор. Я говорил Максиму, что я на немного отлучусь, а эта тётя не позволит, чтобы тебе делали больно. Она подходила к кровати сына в моей больничной пижаме, я в мастерке убегал во двор центра. На этот раз всё прошло хорошо, если не считать, что в восемь часов Верочка вдруг понадобилась Лидии Григорьевной. Когда я возвращался с лекарством, она бегала по палатам и искала медсестру. Верочка еле успела снять мою пижаму, надеть свой халат и выйти с палаты закрыв за собой дверь, как к ней подошла Лидия Григорьевна и сказала:
– Я тебя везде ищу милочка, вижу по одежде, что ты пришли, а найти не могу. Что там случилось, надеюсь, малышу хуже не стало?
– Да нет, папаша прибежал, сказал, что мальчик ночью чесался и буянил, бинты развязывал. Вот я их ребёнку и поправляла, – ответила ей Верочка.
Оказывается ей надо на десять часов пригласить пульмонолога, так велел Никита Степанович. Хорошо, что Машнов Игорь Николаевич приехал без пяти минут восемь. Он поздоровался, сунул мне в руки коробочку с лекарством,
сказал, что он очень спешит и сразу уехал по своим делам. Это спасло Верочку от наказания за оказание мне такой помощи. Когда я принёс сына в процедурный кабинет, от белых халатов рябило в глаза. Максим вцепился в мою шею двумя ручонками и начал плакать взахлёб. Тут знакомый ранее нам пульмонолог подошёл к нам и сказал:
– Малыш я не будем тебе делать больно, пока ты держишь папу за шею, я только послушаю тебя этой трубочкой, помнишь я тебе раньше, так делал.
Затем он приподнял пижаму на мальчике и стал водить трубкой по спине и просить сына то дышать, то не дышать. После чего сказал, что пневмония перешла в бронхит и лучше ребёнка осенью изолировать дома и провести курс лёгкого антибиотика с витаминами. В домашних условиях его лёгким будет легче окрепнуть, чем здесь, потому что воздух ожогового центра это бич для легких даже взрослого человека, а не то, что ребенка. Пульмонолог погладил сына по головке и ушёл с процедурного кабинета в кабинет врача, где выписал нам рецепты на инъекции. После этого Максим немного успокоился, а я отдал коробочку с мазью Никите Степановичу. Он велел Верочке снимать повязку, а сам стал изучать аннотацию, приложенную к флакону. Я сел на табурет взял сына на руки. Верочка начала срезать бинты и приговаривать:
– Я сегодня снимала бинты маленькому мальчику. Ты знаешь, он даже не заплакал?! За это врач сразу выписал мальчика домой.
Когда Верочка разрезала и сняла бинты на мене болезненной ноге, у сына на глаза накатились крупные слезинки, но на наше удивление он не разревелся, а только вскрикнул, когда сестра оторвала бинты по живому месту вместе с отмершей кожей. Тут Никита Степанович подсел к нам и стал осматривать ножку сына и приговаривать:
– Какой молодец, не плачешь, ты же хоть маленький, но мальчик, плачут только девчонки и ножка у тебя хорошая, сейчас сестричка помажет тебе её хорошим лекарством и ножка болеть не будет.
После этих слов он открыл флакон и внюхался в его содержимое. Знакомый мне запах заполнил процедурный кабинет. Довольный запахом лекарства врач уступил место медсестре. Верочка нежно приложила бинт, пропитанный Карталином, к открытой ране и замотала широким бинтом ножку, включая стопу и коленный сустав. Затем приступила ко второй ноге. Сначала она срезала с ноги весь бинт до голеностопного сустава, затем разрезала его со стороны пятки и низа стопы. Максим молчал со слезами на глазах. Тут Верочка начала хвалить сыны и неожиданно для него резким движением сорвала оставшиеся бинты. Максим зашёлся от боли, но посмотрел на врача и тихонечко начал хныкать. Врач сменил сестру на табурете взял в руки ножку сына и начал рассматривать раны и говорить вслух:
– Виктор Леонидович, мы вас сегодня выпишем на домашнее долечивание. Вы дома будете держать ножки открытыми, мочить марлю в заваренном настое травы чистотела и прикладывать её на рану утром и вечером. Держите марлю на ранах до полного высыхания, после чего уберёте её и положите на раны куски бинта пропитанные Карталином. Инъекции, прописанные пульмонологом, сделайте обязательно, они будут полезны при зажигании ран. Ребёнка повезёте укутанным в больничное одеяло. Я вам продлю больничный пока на десять дней, после этого вы покажете мне мальчика, дальше решим, что с вами делать. Домой поедете на карете скорой помощи попутно, когда вызов будет на Кряж, одеяло оставите бригаде.
Затем врач уступил место на табурете сестре, и та привела в порядок вторую ножку моего сына. Всё это время Лидия Григорьевна не проронила ни слова, лишь посмотрела на часы и сказала:
– Ну и правильно, я не смогу уделять столько времени этому больному.
Я заметил, что Максим понял всё, о чём говорили врачи вовремя его осмотра. Потому что сразу, когда я принёс сына в палату, он отдал мне в карман резиновую игрушку, купленную мной в киоске во время моей вылазки в город.
В квартиру, с сестрой из бригады скорой помощи, мы вошли только в пятнадцать часов дня. Она принесла мой портфель и сумку с вещами, которые навозил мне во время нахождения в центре Капралов Андрей. Я принёс в одеяле своего сына, и положил его на кровать. Жена смотрела на нас и тихонечко плакала, потому что через несколько дней проговорилась мне, что вид у нас был, как у узников, сбежавших с концлагеря. Когда я вернул сестре одеяло, она пожелала нам здоровья и ушла. Я поблагодарил женщину за участие и хотел пойти закрыть за ней двери, но не тут-то было, Максим схватил меня за руку и не отпустил от себя. Видя это, жена пошла и закрыла дверь сама, сын на её уход никак не среагировал. А когда она вернулась обратно в комнату, то увидела, что Максим уснул на подушке, держа папу за руку. С этой минуты наша семья была вместе, но сын не только перестал разговаривать, но и забыл свою маму. Мне было очень тяжело смотреть на это, а от нас судьба потребовала больших усилий, чтобы вернутся к прежней счастливой жизни.
Вскоре Максим уснул. Я поднялся, обнял жену и сразу пошёл, принял ванну. От жены пахло свежестью, а от меня больницей и потом. В больнице мы пробыли больше месяца. Сейчас заканчивался сентябрь месяц. Сергею шёл пятый месяц, за это время он значительно подрос, на продуктах из молочной кухни, соках и пюре из свежих фруктов. Молоко у жены пропало в день несчастного случая, и первую неделю крохе пришлось нелегко при переходе на самостоятельное питание. Но голод не тётка и вскоре он ел всё, что ему приносила мама. Чтобы хоть как-то улучшить настроение сыну, Маша переселила Сергея с коляски в кроватку братика, сейчас он считал её своим домиком. Туда мама с сыном перенесла его игрушки и купила за это время две новые. Было ясно, что Сергею здесь хорошо, и у нас даже в мыслях не было выселить его с теперь уже законного его места. Когда Сергей проснулся, то улыбнулся мне, сел на попу, немного посидев в такой позе, показал все свои достижения, которые пробрёл в наше отсутствие. Он опустил свою маленькую головку на подушку и немного отдохнул. Тогда я решил, что сын уснёт и начал отходить от кроватки, он перевернулся на животик и задом пополз за мной. Я вернулся на прежнее место, и он подполз передом ко мне. Только тут я сообразил, кроватка сыну мала по ширине, он ещё не может встать на ножки, чтобы развернуться и взял его на руки. Тут в комнату зашла жена и сказала:
– Серёжа у меня молодец, я оставляла его и на Галю, и на Люду, и на их девочек. Скажу ему, что я скоро вернусь, играй с тётей, и он оставался и никогда не плакал. Мне, кажется, он тебя забыл, и к любому пойдёт на руки лишь бы не оставаться одному, одному ему уже скучно.
В это время проснулся Максим, увидев, что на руках у меня Сергей заплакал. С глаз сына потекли крупные слёзы обиды. Мы с Машей сразу понял, что это слёзы ревности. Я сразу отдал жене Сергея и взял на руки Максима, после чего мы понесли наших чад на кухню. Здесь мы впервые за месяц съели, то, что приготовила мама и нам понравилась её стряпня. После принятия пищи, я понёс Максима на кровать, а жена улыбнулась и крикнула мне вдогонку:
– Виктор, мы сейчас с тобой поменяемся местам, ты у нас будешь кормящая мать, а я добытчица. Я возьму рецепты, назначения, и мы с Галей Волковой сходим в детскую консультацию. Там я договорюсь, что уколы сыну будет делать Галя, так будет удобнее, по дороге мы купим все лекарства.
После этих слов она расстелила на полу байковое одеяло, посадила на него Сергея, дала ему игрушки и сказала:
– Я скоро вернусь, играй тут с папой и братиком, слушайся их.
После этих слов жена удалилась, я остался один с двумя мальчиками. Я заметил, когда жена наставляла Сергея, и произнесла слова «папа», «братик», Максим напрягся, что-то щёлкнуло в его голове. Сын так удивлённо посмотрел на меня, что я не выдержал и решил напомнить Максиму, что он раньше заботился о своём братике и маме, а сейчас забыл, что это родные ему люди. Но как объяснить это, пережившему ад мальчику, которому в октябре месяце только исполнится два года. В таком возрасте некоторые дети еще даже не произнесли первого слова. Я подумал и обратился к Максиму:
– Сынок, а ты помнишь, как здесь мы жили?! Я, ты и мама, это была наша семья. Меня зовут Виктор, я твой папа. Мою жену, твою маму зовут Маша. Потом у нас родился из маминого животика твой братик, его зовут Сергей. Когда братик жил у мамы в животике, ты его гладил. Потом он родился совсем маленьким, а сейчас подрос, вон сидит, играет на полу, на одеяле.
До этого момента сын молчал, вроде пропускал мои слова мимо ушей. Вдруг он поднял свои ручонки вверх, и показал мне, каким родился младенец. Господи! Да Максим, что-то вспомнил. Я уже был счастлив, хотя сын не озвучил показ размера своим любимым выражением: «Маленький совсем! Вот такусенький». Тут я достал сказки и стал читать их Максиму с первой страницы. Между делом я посмотрел на Сергея, тот смирно сидел, смотрел на нас и неумело шевелил своим язычком. Малыш хотел, что-то нам сказать, но это у него пока не получилось. Наконец пришла мама с тётей Галей. Увидев маму, Сергей заулыбался и захлопал от радости в ладоши. Галя сбросила пальто, подошла ко мне и сказала, что они с Машей всё купили и договорились в детской консультации, что в качестве медсестры будет она выполнять все назначения. Потом она пошла в санитарную комнату и вымыла с мылом руки. На кухне она с Машей выложила из сумки всё лекарства на подоконник. Галя решила сначала сделать Максиму перевязку. Как медсестра, перед выполнением процедур, она надела на себя белый халат, взяла всё необходимо для этого и с Машей зашла в нашу комнату. Увидев женщину в белом халате, Максим заплакал со всей силы. У ребёнка задрожали от испуга ручонки, задергались мышцы в теле, в том числе и на лице. Сын, только что начал вспоминать жизнь в нашем доме и забывать произошедшее с ним, а увидел белый халат, ребёнок вспомнил все свои мучения. Он прижался ко мне, обхватил руками мою шею и продолжил истерику. Галя в панике убежали на кухню. Жена ещё не видела сына в таком состоянии, потому испугалась до полусмерти и пошла за медсестрой, рыдая от горя. Я начал успокаивать ребенка, гладить его по голове. Громко, чтобы слышали на кухне, почём зря ругал тётю в белом халате, говорил:
– Пошла прочь нехорошая тётя в белом халате, и никогда больше к нам не приходи. Передай в больницу, мы сами будем лечиться, и нам будет не больно. Вот придёт наша Танечка и попросит свою маму Люду она знает, как нас лечить, а мы будем слушать её и поправимся, хорошо сынок?
Максим перестал плакать и махнул головой в знак согласия. Галя сообразила, что ей лучше сейчас уйти и сказала на прощанье:
– Я уйду и больше к вам не приду, пусть вас лечит тётя Люда, но если вы её не будете слушаться, я обязательно вернусь.
После этих слов Галя ушла, напоказ громко хлопнув дверью. Слыша, что сын не плачет, Маша вернулась к нам. В это время Сергей подполз к моим ногам и жалобно смотрел на братика. Я его тоже погладил по головке и сказал жене:
– Машенька, беги срочно к Каштановым и позови к нам девочку Таню.
Таня пришла сразу, Максим, наверное, вспомнил свою маленькую няню – подружку, сразу изменился в лице, повеселел. Маша дождалась с работы Люду, ввела её в курс дела и вот они у нас дома. Люда пришла к нам в комнату принесла в кастрюле для Максима подарок. Она открыла крышку достала из кастрюли большое красное яблоко и блюдце на нём. Кусок мягкого сыра, а сверх его полоска крестьянского коровьего масла. Она сказала, что ездила в деревню и привезла всё это богатство от Бурёнки. Потом она разрезала яблоко на две половины и угостила ими ребятишек. Таня сразу захрустела ароматным яблоком, глядя на неё Максим, тоже последовал её примеру. Блюдце с сыром и маслом она отдала Маше и сказала, это Максиму вместо уколов будете давать, после того, как мы его искупаем. Люда попросила кастрюлю и заварила в ней купленный в аптеке чистотел с пучком принесенного с собой зверобоя. Когда трава настоялась, она сделала нам ванну с этой травой, температура воды была тридцать семь градусов. После этого она пришла в комнату и сказала:
– Сейчас папа и Таня раздевайте Максима, бинты снимать не надо. Папа несёт сына и опускает его в ванну. Потом они с Таней аккуратно моют мальчика. Когда отмокнут бинты, я их срежу и выброшу на улицу. Больше ножки мы бинтовать не будем, мы просто будем накрывать их простынёй.
После её слов я отнёс сына и посадил в ванну. Максим некоторое время не отпускал мою шею, потом осмелел, облокотился руками о ванну.
Я начал отмывать голову сыну и приговаривать:
– Моем, моем трубочиста. Чисто, чисто, чисто, чисто.
Таня набирала литровую пластмассовую уточку и поливала из неё на спинку и животик мальчика и тоже приговаривала:
– Лейся, лейся тёплый дождик. Уточка смывай с мальчика грязь.
Вскоре Максим освоился и сам стал плескаться в ванне. В это время к нам пришла тётя Люда и быстро без боли срезала бинты и унесла их в мусорную корзину. После чего подняла не зажившую ножку над водой, и полила на раны из лейки, остатками заваренной воды из кастрюли. Максим немного поморщился, но не заплакал. Тут я заверну сына в чистое полотенце и отнёс на кровать. После того, как Максим обсох, тётя Люда намазала его незажившие раны Карталином. Я укрыл его в сухую простынь. В это время мама налила сыну в чашку чая с малиновым вареньем, а Люда отрезала кусочек бутерброда, состоящего из сыра с маслом. На моё удивление сын слушался тётю Люду. После выпитого чая Максима разморило, и он уснул под простыней. Люда с Таней ушли. Через день Люда уговорила сына на уколы. В день делала ему четыре укола, утром перед работой и вечером после работы. Два из них были витамины. Перед уколами она говорила мальчику:
– Это совсем не больно, как комарик укусит, если мы не будем делать уколы, то придёт тётя в белом халате и заберёт мальчика в больницу.
Предложенное врачом, лечение без повязок, оказалось успешным. Раны вскоре перестали гноиться и начали медленно затягиваться розовой тонкой кожицей. На третий день Максим уже вспомнил маму, братика и отпускал меня по делам. Я больше не поехал в ожоговый центр. По окончанию больничного листа, я вышел на работу, где управляющий трестом передал мне безвозмездно флакон Карталина. Речь вернулась к Максиму неожиданно через месяц, когда я чудом поймал падающего с кровати братика. Последняя ранка на изгибе стопы затянулась тонкой, нежной, розовой кожицей только к Новому Году, и сын снова начал бегать своими ножками по полу. Это был самый драгоценный подарок для нашей семьи к празднику.