Это заявление прозвучало неожиданно, как гроза в январе.
- Сынок, ты готов бросить родную мать ради этой провурсетке? - с вызовом спросила Ольга Викторовна, женщина лет шестидесяти.
- Да! - твёрдо ответил Боря.
- Сынок, квартира моя! Я тут хозяйка! А эта твоя Наташа... она не нашего круга! Деревенщина! - голос Ольги Викторовны сорвался на визгливый фальцет. - Я тебе другую жену найду, из хорошей семьи, с московской пропиской и образованием!
Наташа, всё это время стоявшая в коридоре с побелевшим лицом и собранной дорожной сумкой в руке, сделала шаг вперёд. Глаза её были сухими, только губы мелко дрожали.
- Не надо, Борь, - тихо сказала она. - Оставайся. Это мать. Я переживу.
- Замолчи! Не смей его учить! Это ты его с пути сбиваешь! - Ольга Викторовна ткнула в неё пальцем с длинным, наманикюренным ногтем. - Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было!
- Мама, прекрати! - Борис шагнул к Наташе и забрал у неё сумку. Он повернулся к матери. Лицо его было мрачнее тучи. - Ты сама это выбрала. Запомни этот день.
- Борис! Ты без гроша уйдёшь! Она же на твою шею сядет? Она же в общежитии живёт! - мать попыталась зайти с другой стороны, сменив гнев на ледяной сарказм. - Или ты думаешь, твоя любовь в шалаше — это надолго? Месяц пройдёт, ты приползешь обратно, проситься будешь! Но я подумаю, пускать тебя или нет!
- Не приползу, - Борис уже надевал куртку. Он открыл дверь и пропустил Наташу вперёд. - Прощай, мама.
Дверь захлопнулась. Звук эхом разнёсся по пустой прихожей, где ещё минуту назад было трое, а теперь осталась только одна.
Ольга Викторовна стояла, вцепившись в край полированного стола. Она ждала. Сначала минуту, потом пять, потом десять. Она ждала, что дверь сейчас откроется. Что сын вернется, обнимет её, скажет, что погорячился, и выкинет эту девицу из головы. Но дверь молчала.
- Ничего, - прошептала она, наливая себе валерьянки в хрустальную рюмку. - Ничего. Перебесится. Мужики они все такие: сначала похоть, потом голова. Вернётся. Куда он денется.
Она убеждала себя в этом первый месяц. Ходила по трём комнатам, трогала вещи сына, гладила его рубашки. Нарочно не звонила ему первой — гордость душила. Ждала, что он одумается. Иногда ей казалось, что она слышит его шаги в подъезде, и она замирала у двери, прижимаясь ухом к холодному дереву, но лифт уезжал на другой этаж, и в коридоре снова становилось тихо.
На второй месяц она начала звонить сама. Сначала сдержанно: «Сынок, как ты? Может, заедешь за своим зимним свитером?». Борис отвечал сухо, коротко: «Нормально, мам. Свитер не нужен, Наташа мне новый связала». Эти слова «Наташа связала» жгли её калёным железом.
На третий месяц она сорвалась. Поехала к нему на работу. Устроила скандал в холле, кричала, что она мать, что он обязан с ней жить, что она одна, а он её бросил. Борис, красный от стыда, вывел её на улицу.
- Мама, прекрати позорить меня перед людьми. Я взрослый человек. Я люблю Наташу. Мы скоро распишемся. Не ходи сюда больше.
Она тогда ударила его по щеке. На глазах у прохожих. Он не ответил, только посмотрел на неё с такой жалостью, что ей стало душно. Он развернулся и ушёл.
К Новому году Ольга Викторовна поняла, что сходит с ума. Квартира стала её врагом. Каждая вещь в ней напоминала о сыне: его фотографии, его старая гитара в углу, кружка, из которой он любил пить чай. По ночам ей чудились шаги. Она перестала спать, бродила из комнаты в комнату, разговаривая сама с собой. А точнее, с ним.
- Ты ведь у меня один был, Боренька, - шептала она в темноте, кутаясь в пуховый платок. - Я ж для тебя старалась, квартиру эту выбивала, жилы рвала. А ты ушёл... К этой... Мыши серой...
Она перестала следить за собой. Аккуратные седые волосы превратились в неопрятный пучок. Халат, который раньше она меняла каждый день, теперь был заношен до блеска. Еда в холодильнике портилась — готовить для одной себя не имело смысла. Она питалась чаем с чёрствым хлебом.
Через полгода соседи начали замечать странности. Она выходила на лестничную клетку в нижней рубашке, спрашивала у почтальона, не видел ли тот её Борю. По ночам из-за двери доносился смех — жуткий, одинокий смех, который сменялся рыданиями.
А потом она перестала выходить совсем.
Два года спустя.
Однажды вечером в дверь позвонили. Долго, настойчиво. Ольга Викторовна, сидевшая в темноте на полу в коридоре, вздрогнула. Она подползла к двери.
- Кто там? - спросила она сиплым, незнакомым голосом.
- Мама, это я, - раздался из-за двери голос Бориса, усталый, родной. - Мам, мы с Наташей приехали. У нас новость, у нас сын родился. Назвали Алёшей. Мам, ты слышишь? Открой дверь.
Ольга Викторовна замерла. Внук... Её внук... Алёша. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она поползла к замку, трясущимися руками пытаясь его открыть.
- Боренька... - забормотала она, и слёзы хлынули по её впалым щекам. - Боренька, ты вернулся... Ты простил... Я сейчас... Я сейчас...
Но пальцы не слушались. Она не могла повернуть ключ. Она билась о дверь, царапала её, звала сына. А потом вдруг замерла, прислушиваясь. Ей показалось, или там, за дверью, заплакал младенец?
Она прижалась ухом к двери, и на её лице расплылась блаженная, безумная улыбка. Она больше никуда не спешила. Ей было хорошо здесь, в темноте, рядом с ними.
- Слышу, слышу, Алёшенька, - закачалась она, сидя на холодном полу. - Слышу. Бабушка тут. Бабушка с вами.
За дверью послышались встревоженные голоса соседей, вызвали МЧС, чтобы вскрыть дверь. Позвонили Борису, но он не ответил, потому что был в роддоме, ведь у него родился сын.