Глава 21. Новогодний бал
Тридцать первого декабря в академии гремел бал.
Офицерский клуб преобразился — ёлка до потолка, гирлянды, шары, живая музыка. Курсанты в парадной форме, девушки в платьях, преподаватели при погонах, жёны, гости.
Вика стояла у окна в дальней части зала. Платье на ней было изумрудно-зелёное, струящееся, с открытой спиной — Наташа уговорила, сказала, что этот цвет делает её глаза похожими на море. Волосы собраны в высокую причёску, открывающую шею. Тонкая цепочка с кулоном — подарок мамы.
— Ты как статуя, — Наташа подошла с двумя бокалами. — Застыла и смотришь в одну точку.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что Новый год — дурацкий праздник.
Наташа вздохнула, сунула ей бокал.
— Пей давай. Расслабься хоть раз.
Вика сделала глоток. Шампанское щипало язык.
Она увидела его сразу. Александр стоял в центре зала, рядом с Леной — та была в золотом, сияющем платье, смеялась, касалась его руки. Он смотрел на неё и улыбался.
Вика отвела взгляд.
— Пойду проветрюсь, — сказала она.
— Я с тобой.
— Не надо. Я быстро.
Она выскользнула из зала.
Коридоры академии в праздничную ночь были пусты и тихи.
Вика шла медленно, считая шаги. Каблуки цокали по каменному полу, эхо разносилось далеко. Она дошла до окна в торце, открыла форточку. Морозный воздух обжёг лицо. Хотелось дышать, забыться, не думать о том, как он смотрит на другую.
— Красивая.
Она обернулась.
Их было трое. Курсанты — чужие, не с её курса, может, с третьего или четвёртого. В глазах — мутный блеск, перегар, наглые ухмылки.
— Заблудилась, красавица? — шагнул вперёд высокий. — Пойдём, покажем дорогу.
— Я знаю дорогу.
— А мы говорим — пойдём.
Он схватил её за руку. Рванул на себя.
— Отпусти!
Второй зажал рот ладонью. Третий подхватил под локти. Она брыкалась, кусалась, била — но их было трое, а она в платье и туфлях на каблуках.
— Держи её!
— Тащи в подсобку!
Она закричала — глухо, в ладонь. Ударила кого-то каблуком — взвыли, но не отпустили.
Потом был удар по голове. И темнота.
Очнулась от холода.
Лежала на холодном полу, где-то в темноте. Платье разорвано, волосы растрёпаны, всё тело болит. Голова раскалывается так, что хочется выть. Попробовала пошевелиться — и застонала от боли.
— Тихо, тихо, — раздалось сверху. — Лежите.
Она подняла глаза. Мужчина в форме. Полковник Громов.
— Товарищ полковник...
— Молчите. Сейчас придёт помощь.
— Что случилось? — прошептала она. — Я не помню.
— Вас нашли в подсобке. Я обходил этажи, услышал шум. Они убежали, когда я подошёл.
— Кто?
— Не знаю. Не успел разглядеть. Но найду. — Его голос дрогнул. — Я их найду, Соколова. Клянусь.
Она заплакала. Беззвучно, крупными слезами.
Громов сел рядом, осторожно взял её за руку. В его глазах была такая боль, будто это его дочь здесь лежит.
— Вы живы. Это главное. — Он сжал её пальцы. — А я... я должен был раньше прийти. Должен был услышать. Простите меня.
— Вы не виноваты.
— Виноват. Я за всё в этой академии отвечаю. И за вас тоже.
Он помолчал, потом добавил тихо:
— Вы у меня в долгу, Соколова. Теперь я за вас горой. Поняли?
Она кивнула сквозь слёзы.
В лазарете было пусто и светло.
Женщина-врач осмотрела её, покачивая головой.
— Синяки по всему телу. Сотрясение средней тяжести. Пара рёбер треснула, скорее всего. — Она помолчала. — В остальном... не тронули. Не успели.
— Я не помню, — прошептала Вика. — Я вообще ничего не помню. Лица, голоса...
— Это нормально. Защитная реакция. Может вернуться, может нет.
Вика лежала на кушетке и смотрела в потолок.
Она не помнила.
Наутро к ней пришёл Александр.
Он вошёл тихо, сел на стул рядом. Видела она его плохо — всё плыло перед глазами.
— Ты как? — спросил он.
— Жива.
— Что случилось?
— Не помню.
Он взял её руку.
— Я буду приходить. Каждый день. Пока не встанешь.
Она слабо улыбнулась.
— Спасибо.
Он приходил.
Каждый вечер после занятий сидел рядом, держал за руку, рассказывал новости. Кравчук передавал привет. Наташа рвётся в лазарет, но не пускают. Дядя Костя сказал, что без неё тренировки не те.
Вика слушала и чувствовала, как внутри оттаивает.
На пятый день она уже сидела, пила чай. На шестой — начала ходить по палате.
— Скоро выпишут, — сказал Александр.
— Похоже.
— Я рад.
— Правда?
— Правда.
Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Тёплое.
На седьмой день он не пришёл.
Вика ждала до вечера, но он не появился. На восьмой — тоже.
— Что случилось? — спросила она у Наташи, которой наконец разрешили зайти.
Наташа отвела глаза.
— Соколова... там такое.
— Что?
— Пошли слухи. Про тот вечер. Про тебя. Кто-то пустил сплетню, что ты сама... ну, что ты с ними была. Что ты такая...
— Кто пустил?
— Не знаю. Но Воронцов... он...
— Что он?
— Он попросил перевести тебя из своей группы. Сказал, что не может работать с тем, кому не доверяет.
Вика почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Он поверил?
— Похоже на то.
Вика закрыла глаза.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Соколова...
— Уходи, Наташ. Пожалуйста.
Наташа вышла.
Вика лежала и смотрела в потолок. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.
На десятый день к Александру пришёл Громов.
Он вызвал его в кабинет и долго смотрел, не начиная разговор.
— Садитесь, Воронцов.
Александр сел.
— Я слышал, вы подали рапорт о переводе Соколовой из вашей группы.
— Да.
— Почему?
— Не вижу смысла работать с тем, кому не доверяю.
Громов наклонился вперёд.
— А вы ей доверяли раньше?
— Доверял.
— И что изменилось?
Александр молчал.
— Я спрашиваю, — голос Громова стал жёстче, — что конкретно изменилось за те две недели, что она лежала в лазарете? Она стала другим человеком? Предала Родину? Провалила задание?
— Нет, но...
— Что — но? — Громов встал, подошёл к окну. — Вы знаете, Воронцов, я на этой войне людей терял. Хороших людей. И знаете, что самое страшное? Не пуля. Не осколок. А то, когда свои отворачиваются.
Он обернулся.
— Она ничего не сделала. Её избили. Чуть не убили. А вы, вместо того чтобы поддержать, добиваете.
— Я не добиваю.
— А что вы делаете? — Громов повысил голос. — Вы верите каким-то ублюдкам, которые сами скоро вылетят, и отворачиваетесь от человека, который два года с вами плечом к плечу. Она кровь проливала на этих тренировках. Она вставала после каждого падения. Она ночами не спала, чтобы нормативы сдать. А вы — раз, и списали со счетов.
Александр молчал, глядя в пол.
— Я её нашёл, — тихо сказал Громов. — В той подсобке. Она лежала на полу, в крови, в разорванном платье, и не могла даже говорить. Знаете, что я подумал? Что я её не уберёг. Что я опоздал.
Он сел напротив Александра.
— А теперь я смотрю на вас и думаю: может, лучше бы я опоздал? Чтобы она не узнала, что тот, кого она любит, — пустое место?
— Я не пустое место, — глухо сказал Александр.
— Тогда докажи. — Громов перешёл на «ты». — Забери рапорт. Пойди к ней. Скажи, что ты был дураком. Что ты с ней. Что бы ни случилось.
— А если слухи правда?
— Ты же видел её в лазарете. Ты видел, как она билась за каждую тренировку. Ты видел, как она на тебя смотрит. — Громов покачал головой. — Если ты после всего этого сомневаешься — ты не офицер. Ты тряпка.
Александр поднял голову.
— Я... мне нужно подумать.
— Думай. Но быстро. Она скоро выходит.
Через три дня Вику выписали.
Она вышла в коридор, всё ещё слабая, с тростью. Первый, кого она увидела, был Александр. Он стоял в конце коридора, разговаривал с Кравчуком. Увидел её — и отвернулся.
Она прошла мимо, не сказав ни слова.
Первое занятие после выписки — танцы.
Елизавета Павловна встретила её сдержанным кивком.
— Виктория, рада вас видеть. В строй.
Вика встала к девушкам. Александр был в зале — с парнями. Он даже не взглянул в её сторону.
— Пары! — скомандовала Елизавета Павловна.
К ней подошёл незнакомый курсант с младшего курса. Представился — Сергей. Робкий, краснеющий.
— Я не очень хорошо танцую, — признался он.
— Ничего, я тоже не очень.
Они начали танец. Простой вальс, раз-два-три.
— Вы красивая, — сказал Сергей. — Я слышал про вас.
— Что слышал?
— Ну... — он замялся. — Разное.
— Конкретнее.
— Говорят, вы... ну, на балу... что вы сами...
Он не договорил.
Вика отпустила его руки.
— Извини, я не могу.
Она отошла к стене.
— Соколова! — окликнула Елизавета Павловна. — В чём дело?
— Мне плохо. Можно выйти?
— Идите.
Она вышла.
На следующих танцах повторилось то же самое.
Новый партнёр, новые шёпоты. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с презрением. Один, постарше, наклонился к уху:
— Слышь, красавица. Если тебе так надо, могла бы сразу сказать. Зачем с теми тремя? Я б один справился.
Она отшатнулась.
— Что?
— А что? Говорят, ты после того случая озабоченная стала. Так я рядом.
Она ударила. Пощёчина звонко разнеслась по залу.
— Соколова! — закричала Елизавета Павловна.
— Он...
— Молчать! Оба за дверь!
Они вышли в коридор.
— Ты псих, — прошипел парень, потирая щёку. — Шлюха псих.
Она сжала кулаки и промолчала.
Через месяц её вызвали к врачу.
Женщина в белом халате — гинеколог — смотрела на неё поверх очков.
— Курсант Соколова? Проходите.
— Что случилось?
— Плановый осмотр. После таких происшествий положено.
— Но ничего же не было.
— Я знаю. Но должны убедиться документально.
Осмотр был унизительным. Холодным. Долгим.
— Всё чисто, — сказала врач, когда закончила. — Девственность сохранена. Никаких следов насилия. Я внесу в карту.
— И что это меняет?
— Это ваш документ. Если дойдёт до отчисления — это доказательство.
Вика кивнула и вышла.
В тот же день Громов вызвал троих курсантов, которые распускали слухи.
— Вы знаете, что за клевету можно отчислить?
— Мы ничего не клеветали, мы просто...
— Молчать. — Громов повысил голос так, что они вжались в стулья. — У меня есть медицинское заключение. Девственница. Ничего не было. А вы языками трепали. Ещё одно слово — и вылетите. Я лично прослежу.
Они побледнели.
— А теперь убрались.
Через час Александр проходил мимо кабинета Громова. Дверь была приоткрыта, он услышал голоса.
— Значит, точно ничего не было? — Громов.
— Абсолютно. — Голос врача. — Я сама проводила осмотр. Девственница. Никаких следов насилия. Её избили, но не тронули.
— А те трое?
— Пустобрехи. Ничего они не знают.
Громов вздохнул. В его голосе слышалась усталость и боль.
— Бедная девочка. Столько вытерпела. И Воронцов этот... я ему говорил. Убеждал не переводить. Думал, одумается. А он...
Голос Громова стих.
Александр стоял за дверью, прижавшись лбом к стене.
Девственница. Ничего не было. А он...
Он развернулся и побежал.
Он искал её по всей академии.
Нашёл в спортзале. Она отрабатывала удары, одна, в пустом зале. Била грушу так, что та ходила ходуном.
— Вика.
Она остановилась. Не обернулась.
— Уходи.
— Нет.
— Саша, пожалуйста. Я не хочу.
— А я хочу. — Он подошёл ближе. — Я всё знаю. Про осмотр. Про то, что ничего не было.
— И что?
— И то, что я дурак. — Он взял её за плечи, развернул к себе. — Прости меня. Я поверил им. Я перевёл тебя из группы. Я отвернулся. А ты... ты ничего не сделала плохого. Ты пострадала. А я...
— Ты был с Леной.
— Лена — никто. — Он смотрел ей в глаза. — Я просто боялся. Боялся, что ты правда... а теперь знаю — нет. И мне плевать, что было бы, если бы они успели. Ты — это ты. И я люблю тебя.
Она молчала долго. Слёзы текли по щекам.
— Ты правда? — прошептала.
— Правда.
— Не врёшь?
— Никогда больше.
Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь.
— Я так устала, Саш. Так устала быть одна.
— Ты не одна. — Он обнял её крепко. — Больше никогда.
За окнами падал снег.
Начиналась новая жизнь.
Глава 22. Учителя и ученики
Из спортзала они вышли вместе.
В коридоре было пусто и тихо. Вика всё ещё чувствовала слабость в ногах, но рядом был он, и это меняло всё.
— Руку дай, — сказал он.
— Зачем?
— Затем, что ты хромаешь. И падать нельзя.
Она усмехнулась, но руку дала. Он взял её осторожно, будто боялся сломать.
— Саш, я не стеклянная.
— Знаю. Но поберечь можно.
Они шли медленно, и впервые за долгое время Вике не хотелось никуда бежать.
— Слушай, — сказала она. — У меня к тебе предложение.
— Какое?
— Ты мне по тактике поможешь? И по вождению? А то я с этой техникой... ну, ты знаешь.
Он улыбнулся — впервые за долгое время тепло, по-настоящему.
— Знаю. Помогу.
— А я тебе по медицине. И по языкам. Ты с английским, кажется, не очень.
— Откуда знаешь?
— Наташа сказала. Она всё про всех знает.
Александр усмехнулся.
— Договорились. Учителя друг у друга.
— Напарники.
— Это лучше.
Они остановились у поворота в женское крыло.
— Завтра увидимся, — сказал он.
— Увидимся.
Она улыбнулась и ушла.
Александр смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Они занимались каждый вечер.
В библиотеке, в пустых классах, иногда в спортзале после тренировок. Вика объясняла ему английские времена и медицинские термины, он рисовал схемы тактики и объяснял, как завести заглохший двигатель в мороз.
— Ты понял? — спросила она после очередного правила.
— Кажется.
— Не кажется, а точно.
— Учительница.
— Ученик.
Он смеялся, и это было так непривычно — слышать его смех.
Кравчук, видя их вместе, только качал головой.
— Наконец-то, — сказал он однажды. — А то смотреть на вас было больно.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Александр.
— То и имею. Вы два года друг друга ненавидели, а теперь... — он махнул рукой. — Ладно, не моё дело. Рад за вас.
Он ушёл, а они переглянулись.
— Два года, — тихо сказала Вика.
— Много.
— Очень.
— Наверстаем.
— Наверстаем.
Встреча с Леной
Это случилось в воскресенье, когда они вышли в город.
Вика ждала Александра у ворот, как они договорились. Он задерживался — что-то случилось с пропуском.
— Вика!
Она обернулась.
Лена. Та самая, с которой Александр встречался весь прошлый год. Красивая, ухоженная, с длинными волосами и яркими глазами.
— Привет, — сказала Лена, подходя.
— Привет.
— Ты его ждёшь?
— Да.
Лена посмотрела на неё долгим взглядом.
— Я слышала, вы теперь вместе.
— Мы... да.
— И давно?
— Недавно.
Лена усмехнулась.
— Знаешь, я думала, он вернётся. Когда у нас всё закончилось, я думала — побудет один, подумает и вернётся. А он... он всё время на тебя смотрел.
Вика молчала.
— На танцах, на построениях, в столовой. Даже когда мы были вместе, он смотрел на тебя. Я думала — показалось. Потом поняла — нет.
— Лена...
— Я не злюсь. — Лена покачала головой. — Ну, может, немного. Но знаешь... я рада, что у него есть ты. Он хороший. Просто... просто будь с ним. Ладно?
— Буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Лена кивнула, развернулась и пошла прочь.
Александр вышел из ворот через минуту.
— Ты чего такая? — спросил он.
— Лена приходила.
Он замер.
— И что?
— Ничего. — Вика взяла его за руку. — Поговорили. Всё хорошо.
— Точно?
— Точно.
Она не договорила. Потому что в этот момент Лена вернулась.
Подошла быстрым шагом, остановилась перед Александром.
— Можно тебя на минуту?
— Лена...
— Я быстро.
Она замахнулась и влепила ему пощёчину. Звонкую, на всю улицу.
— Это за полгода, — сказала она. — За то, что делал вид, что любишь. За то, что смотрел на неё, когда был со мной. За то, что я дура была.
Александр стоял, прижав руку к щеке.
— Лена...
— Молчи. — Она перевела взгляд на Вику. — А ты его береги. Если обидит — я первая приду.
И ушла.
Вика смотрела на Александра. Щека горела красным.
— Будет синяк, — сказала она.
— Заслужил.
— Наверное.
Он взял её руку.
— Идём?
— Идём.
Они пошли в город, держась за руки.
Их видели везде вместе.
В библиотеке — она учила его, он учил её. В столовой — сидели рядом, делились едой. На плацу — стояли рядом в строю, и даже строгий Ковалёв перестал делать замечания.
— Смотрите, — шептались курсанты. — Воронцов и Соколова. Раньше ненавидели друг друга, а теперь...
— Любовь, — отвечали другие. — Бывает.
На танцах Елизавета Павловна ставила их в пару без вопросов.
— Наконец-то, — сказала она однажды. — А то смотреть на вас было мучение. Два года танец не клеился, а теперь — красота.
Вика смотрела на Александра, Александр — на неё.
— Просто мы научились доверять, — сказал он.
— Это главное в танце, — кивнула Елизавета Павловна. — И в жизни.
Они кружились в вальсе, и зал плыл вокруг.
Всё было так, как должно быть.
Экзамены
Четвёртый семестр сдали на отлично.
Вика получила пятёрки по тактике и вождению — спасибо Александру. Он сдал английский и медицину на высший балл — спасибо ей.
— Мы команда, — сказал он, когда объявили результаты.
— Мы напарники.
— Мы больше.
Она улыбнулась.
— Да. Мы больше.
Лето
Перед каникулами они сидели на подоконнике в пустом коридоре и смотрели на закат.
— Две недели не увидимся, — сказала Вика.
— Две недели — не срок.
— Для меня срок.
Он обнял её.
— Я буду писать. Каждый день.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Не врёшь?
— Никогда больше.
Она прижалась к нему.
За окнами догорал закат.
Начиналось лето.
Новая жизнь.
Глава 23. Лес
Лето ворвалось в академию жарой и запахом скошенной травы.
Экзамены сдали, каникулы начались, но для третьего курса отдых был коротким — через две недели летние сборы в учебном центре. Тот самый лес, где два года назад Вика впервые провалилась в яму, где её нашёл Громов, где она впервые почувствовала, что не одна.
— Опять туда, — сказала Наташа, собирая рюкзак. — Вспомнить молодость.
— Молодость была два года назад? — усмехнулась Вика.
— Для академии — да. Здесь год за три идёт.
Вика кивнула. Она чувствовала, как внутри поднимается странное волнение. Не страх — предвкушение. Впервые за долгое время она ехала туда не одна.
Александр ждал у грузовика.
— Готова? — спросил он.
— Всегда.
Он улыбнулся и помог ей забраться в кузов.
Лес встретил их духотой и комарами.
Палатки ставили на старом месте — поляна у озера, где два года назад они плавали и смеялись. Вика смотрела на воду и вспоминала.
— Помнишь? — подошёл Александр.
— Помню. Ты тогда сказал, что я хорошо плаваю.
— Ты и сейчас хорошо.
— А ты подглядывал.
— Я смотрел. Это разные вещи.
Она засмеялась.
— Какая разница?
— Подглядывают тайно. А я смотрел открыто.
— Нахал.
— Я есть.
Он обнял её, и они стояли так, глядя на озеро.
— Надо идти, — сказала Вика. — Построение через десять минут.
— Успеем.
— Не успеем.
— Хоть минуту.
Она улыбнулась и осталась.
Первые дни сборов пролетели как один.
Марш-броски, стрельбы, ориентирование, ночные учения. Вика чувствовала, как тело наливается силой, как лёгкие привыкают к бегу, как мышцы работают без сбоев. Она больше не была той неуклюжей девчонкой, которая падала на каждом шагу.
— Соколова! — крикнул инструктор. — Первая в нормативе!
Она обернулась и встретилась взглядом с Александром. Он улыбался.
— Молодец, — сказал он вечером.
— Ты тоже.
— Я всегда молодец. — Он усмехнулся. — А ты — лучшая.
Она толкнула его в плечо.
— Хвастун.
— Реалист.
На пятый день случилось то, чего никто не ждал.
Группа Александра шла в ночной дозор — проверка, учебная, но с настоящим оружием. Вика была в его группе — он сам настоял.
— Она лучшая, — сказал он инструктору. — Мне нужны лучшие.
Инструктор посмотрел на Вику, вспомнил её первые завалы, усмехнулся.
— Ладно. Бери.
Они ушли в лес в одиннадцать вечера.
Темнота стояла — глаз выколи. Фонари включали только в крайнем случае. Шли цепочкой, соблюдая тишину.
— Стой, — скомандовал Александр.
Все замерли.
— Что там? — прошептал Кравчук.
— Не знаю. Но что-то не так.
Вика прислушалась. Где-то вдалеке — треск веток. Слишком тяжёлый для зверя.
— Люди, — сказала она тихо.
— Сколько?
— Не пойму. Двое, может трое.
Александр принял решение мгновенно.
— Расходимся. Соколова, со мной. Остальные — в охранение. Если что — сигнал.
Они двинулись вперёд.
То, что они увидели, заставило сердце пропустить удар.
Браконьеры. Трое. С ружьями. И рядом — связанный егерь, пожилой мужчина с разбитым лицом.
— Твою мать, — выдохнул Александр. — Настоящие.
— Что делать? — спросила Вика.
— Вызывать подмогу. И ждать.
— Они его убьют.
— Не убьют. Им надо уйти.
— Саша...
Он посмотрел на неё. В её глазах было то, что он видел редко — решимость.
— Ты хочешь вмешаться?
— Мы можем.
— Мы — курсанты. У нас учебное оружие.
— Холостое, но громкое. — Она сняла автомат с плеча. — Если пальнуть в воздух, они побегут. А мы покажем, что нас много.
— Вика...
— Саша. Там человек.
Он смотрел на неё секунду. Потом кивнул.
— Делаем.
Они сработали как единый механизм.
Вика с Кравчуком зашли слева, Александр с Мироновым — справа. Остальные рассредоточились, создавая шум.
— Огонь! — скомандовал Александр.
Залп холостых в воздух прогремел как настоящий.
Браконьеры подскочили, заметались.
— Бросай оружие! — заорал Александр, выходя на свет. — Кругом!
Те рванули в лес. Двое успели, один споткнулся, упал, его скрутили через минуту.
— Готов, — сказал Кравчук, заламывая ему руки.
Вика подбежала к егерю. Развязала верёвки.
— Вы живы? — спросила она, щупая пульс.
— Жив, — прохрипел тот. — Вы... кто?
— Курсанты. Всё хорошо. Мы здесь.
Он смотрел на неё, на её форму, на автомат за спиной.
— Дочка... спасибо.
Она улыбнулась.
— Не за что.
Утром о происшествии знала вся академия.
Громов вызвал их к себе.
— Рассказывайте.
Они рассказали. Всё, без утайки.
Громов слушал молча. Потом встал, подошёл к окну.
— Вы могли погибнуть, — сказал он. — У них было настоящее оружие.
— Там был человек, — ответил Александр.
— Я знаю. — Громов обернулся. — И я горжусь вами. Официально — получите выговор за самоуправство. Неофициально... — он улыбнулся. — Неофициально — вы настоящие офицеры. Оба.
Вика и Александр переглянулись.
— Спасибо, товарищ полковник.
— Идите.
Они вышли.
На улице светило солнце. Пахло лесом и свободой.
— Знаешь, — сказал Александр. — Я думал, что знаю тебя. А ты каждый раз новая.
— Это плохо?
— Это лучшее, что есть.
Он взял её за руку.
— Пойдём на озеро?
— Пойдём.
Озеро встретило их тишиной.
Солнце уже клонилось к закату, вода горела золотом, стрекозы носились над камышами. Вика села на старый поваленный ствол, сняла берцы, опустила ноги в воду.
— Холодно, — сказала она.
— Привыкнешь.
Александр сел рядом. Тоже снял обувь, тоже опустил ноги.
— Саш, — сказала она тихо.
— М?
— Я сегодня испугалась.
— Когда?
— Когда увидела тех мужиков. С ружьями. Я подумала — вдруг они выстрелят. Вдруг ты... — она замолчала.
— Я здесь.
— Знаю. Но испугаться не запретишь.
Он взял её за руку.
— Я тоже испугался. За тебя. Когда ты рванула к тому егерю. Я думал — убьют.
— Не убили.
— Повезло.
— Не повезло. Мы вместе были.
Он посмотрел на неё. Солнце золотило её волосы, глаза блестели, губы чуть приоткрыты.
— Вика.
— Что?
— Ты знаешь, что я тебя люблю?
Она улыбнулась.
— Знаю.
— А ты?
— Я тоже.
— Тоже что?
— Тоже люблю.
Он медленно поднял руку, коснулся её щеки. Кончиками пальцев, осторожно, будто боялся спугнуть.
— Можно? — спросил он.
— Что?
— Поцеловать.
Она замерла. Сердце забилось где-то в горле.
— Да, — прошептала она.
Он наклонился. Медленно, очень медленно, давая ей время отстраниться, если захочет.
Она не отстранилась.
Его губы коснулись её губ. Легко, невесомо, как крыло бабочки. Вика закрыла глаза и почувствовала, как по телу разливается тепло. Его рука скользнула ей на затылок, притянула ближе. Поцелуй стал глубже, но всё таким же нежным.
Где-то вдалеке крикнула птица. Вода плескалась у ног. Солнце садилось за лес.
Она не знала, сколько это длилось — секунду или вечность. Когда он отстранился, у неё кружилась голова.
— Ого, — выдохнула она.
— Это всё, что ты можешь сказать?
— Я... — она коснулась губ. — Я не знала, что так бывает.
— Как?
— Как в книжках. Когда мурашки.
Он улыбнулся.
— У меня тоже.
— Врёшь?
— Никогда больше.
Она засмеялась и прижалась к нему.
— Саш?
— М?
— Поцелуй ещё.
Он поцеловал. Снова. И снова.
А над озером догорал закат.
Вечером, у костра, Наташа подсела к Вике.
— Ты светишься, — сказала она.
— С чего бы?
— Не знаю. Может, с того, что вы с Воронцовым с озера пришли и у обоих губы припухшие?
Вика покраснела.
— Наташа!
— Что Наташа? Я за вас рада. — Наташа улыбнулась. — Долго вы шли. Но пришли.
— Да.
— И как?
— Как в книжках.
Наташа вздохнула.
— Счастливая.
— Ты тоже будешь.
— Найду сначала.
— Найдёшь.
Они смотрели на огонь.
Александр сидел с другой стороны костра, смотрел на Вику и улыбался.
— Иди уже к нему, — сказала Наташа. — А то глаза проглядит.
Вика встала и пошла.
Села рядом, прижалась к плечу.
— Я здесь, — сказала она.
— Вижу.
— И никуда не уйду.
— Знаю.
Он обнял её, и они сидели так, глядя на огонь.
Лес жил своей жизнью.
А они жили своей.
Вместе.
Глава 24. Дороги
Спецподготовка началась на следующий же день.
Громов не шутил. В шесть утра, когда остальные курсанты ещё досматривали сны, они уже стояли на плацу — Вика, Александр и ещё четверо отобранных. Кравчук, Миронов, Наташа и незнакомый парень с четвёртого курса.
— С этой минуты вы не просто курсанты, — сказал Громов. — Вы — будущая элита. То, чему вас учили раньше, — детский сад. Сейчас начнётся настоящее.
Он обвёл взглядом строй.
— Вы будете учиться убивать. Вы будете учиться выживать. Вы будете учиться быть невидимыми. И вы будете учиться быть разными. Потому что в разведке нет универсальных солдат. Там есть те, кто берёт силой, и те, кто берёт хитростью.
Он остановился напротив Александра.
— Воронцов. Твоё направление — сила, тактика, взятие языка. Ты будешь тем, кто идёт первым. Кто ломает сопротивление. Кто принимает решения под огнём.
Перевёл взгляд на Вику.
— Соколова. Твоё — хитрость, внедрение, яды, этикет. Ты будешь той, кто проходит туда, куда силой не пробиться. Кто улыбается, пока в руке нож. Кто лечит и убивает одной рукой.
Вика почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Мы будем разделены? — спросила она.
— В обучении — да. В жизни — нет. — Громов усмехнулся. — Вы будете учиться разному, чтобы в деле дополнять друг друга. Сила и хитрость. Тактика и милосердие. Ты прикрываешь его спину, он — твою.
Они переглянулись.
— Поняли? — спросил Громов.
— Так точно, — ответили в один голос.
Месяцы летели.
Вика училась различать яды по запаху, по цвету, по консистенции. Училась сервировать стол, выбирать вино, поддерживать светскую беседу. Училась улыбаться, пока в руке нож.
— Ты будешь ходить на приёмы, — говорила Марья Ивановна. — Будешь пить шампанское с врагами и улыбаться им. А потом, когда они уснут, ты сделаешь то, зачем пришла.
— Я поняла.
— Ничего ты не поняла. Ты женщина. Это твоё оружие. Пользуйся.
Александр в это время учился брать языков. Реальные, живые люди — инструкторы, которые играли роли, но сопротивлялись по-настоящему. Он должен был войти, обезвредить, допросить, вывести. Без шума, без лишних жертв, без провала.
— Ты слишком добрый, — сказал инструктор после очередной попытки. — Ты думаешь о том, что он человек. А он враг. Забудь.
— Я не могу забыть.
— Можешь. Иначе она погибнет.
Александр сжал кулаки и пошёл на новый круг.
Они виделись редко.
Раз в неделю, вечером, когда обе группы отдыхали. Садились где-нибудь в углу, держались за руки и молчали. Сил на разговоры не было.
— Как ты? — спрашивал он.
— Жива. А ты?
— Держусь.
— Скучаю.
— Я тоже.
Она касалась его руки, чувствовала мозоли, ссадины, свежие синяки.
— Тяжело?
— Нормально. — Он усмехался. — А ты?
— Учусь улыбаться.
— Это хорошо. У тебя красивая улыбка.
Они сидели обнявшись, и время останавливалось.
Глава 25. Год без тебя
После выпуска Александра академия опустела.
Вика стояла на плацу и смотрела, как грузовики увозят выпускников. Его машина скрылась за поворотом, и она почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Вернётся, — сказала подошедшая Наташа. — Обещал ведь.
— Обещал.
— Ну вот.
Вика кивнула, но на душе было тяжело.
Первые недели она жила письмами.
Он писал каждый день. Коротко, скупо, по-военному, но каждое слово она перечитывала по десять раз.
«Я на месте. Тренировки тяжёлые. Скучаю. Жду встречи».
«Сегодня был сложный выход. Думал о тебе. Держись».
«Скоро увидимся. Только ты. Больше ничего не надо».
Она отвечала так же. Рассказывала о тренировках, о новых ядах, о Марье Ивановне, которая до сих пор мучает её этикетом. О том, как ночами смотрит на луну и думает, видит ли он ту же.
Потом письма стали реже.
Раз в три дня. Раз в неделю. Раз в две недели.
— Он занят, — успокаивала себя Вика. — У него разведка. Там не до писем.
Но внутри рос холод.
Через месяц после выпуска Александр сидел в казарме, когда вошёл командир.
— Воронцов, разговор есть.
— Слушаю.
— Тут запрос из академии пришёл. Про твою... Соколову.
Он вскочил.
— Что с ней?
— Отчислена. — Командир помялся. — Беременна. От какого-то офицера. В Сибирь уехала, говорят.
Александр побелел.
— Этого не может быть.
— Документы есть. — Командир протянул бумагу. — Читай.
Он читал и не верил глазам. Приказ об отчислении. Причина — состояние здоровья, связанное с беременностью.
— Я не верю.
— Верь не верь, а факты есть. — Командир положил руку на плечо. — Забудь, Воронцов. Жизнь продолжается.
Он вышел.
Александр сидел, глядя в одну точку.
Потом достал фотографию. Ту самую, с озера.
— За что? — прошептал он. — За что?
И разорвал.
Глава 26. Крик
Она не помнила, как добежала до казармы.
Диплом — та самая корочка, которую она ждала четыре года, — валялся на полу. Она наступила на него, даже не заметив.
В казарме никого не было. Все разошлись праздновать. Только её койка, её угол, её боль.
— За что? — прошептала она.
А потом что-то внутри сломалось.
Она схватила табурет и швырнула его в стену. Дерево хрустнуло, отлетело в сторону. Она рванула тумбочку — бумаги, книги, фотографии посыпались на пол. Фотография, где они с Сашей на озере, упала лицом вниз. Она наступила на неё.
— НЕНАВИЖУ!
Крик вырвался из груди — дикий, нечеловеческий, на одной ноте. Она била кулаками по стене, пока костяшки не побелели, а потом покраснели. Кровь потекла по пальцам, но она не чувствовала боли.
Она опрокинула шкаф с формой. Сорвала с себя парадный китель, швырнула в угол. За ним полетела юбка, потом туфли.
— Как ты мог?! Как ты мог?!
Казарма превращалась в руины. Разбитое зеркало осколками рассыпалось по полу. Койка была перевёрнута, матрас валялся в проходе.
— Я тебя ненавижу! — орала она в пустоту. — Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!
Она схватила табуретку и снова швырнула — в окно. Стекло брызнуло осколками. В лицо ударил холодный воздух.
— ЛЕЙТЕНАНТ СОКОЛОВА!
В дверях стоял дежурный офицер. За ним — ещё двое. Они смотрели на неё, на разгром, на кровь.
— Немедленно прекратить!
Она обернулась. В глазах — пустота.
— Пошёл ты.
Он шагнул вперёд. Она замахнулась — он перехватил руку. Подскочили двое, скрутили, повалили на пол.
— Вызывайте наряд! — крикнул он. — И врача! Быстро!
Она билась, кричала, пока ей не вкололи успокоительное.
А потом была темнота.
Утром её вызвали к начальнику академии.
В кабинете сидели трое: начальник, его зам и полковник Громов.
— Лейтенант Соколова, — начальник говорил сухо, официально. — Вы понимаете, что вчера произошло?
— Понимаю.
— Разгром казармы. Нападение на офицера. Публичный срыв. Это статья. Это исключение. Вы это понимаете?
Она молчала.
— Я задал вопрос.
— Понимаю.
— И что вы можете сказать в своё оправдание?
Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но уже не пустые — злые.
— Ничего. Делайте, что хотите.
Начальник переглянулся с замполитом.
— У нас есть основания полагать, что вы неуравновешенны. Что психика не выдерживает нагрузок. Такие офицеры нам не нужны.
— Я поняла.
— Соколова, — вмешался Громов. — Можно тебя на минуту? Наедине.
Начальник кивнул. Они вышли в коридор.
— Ты дура, — сказал Громов без предисловий. — Полная дура.
— Я знаю.
— Ты карьеру себе сломала. Понимаешь? Теперь это пятно на тебе будет висеть всю жизнь. Неуравновешенная. Истеричная. Нельзя доверять.
— И что мне делать?
Громов помолчал. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Есть один вариант. Непростой. Опасный. Но там такие, как ты, нужны.
— Какой?
— Разведка. Особая группа. Там не смотрят на личные дела. Там смотрят на результат. Но это... это не для слабых.
— Я не слабая.
— Вчера ты была слабой.
— Вчера я похоронила человека. Которого любила.
Громов вздохнул.
— Соколова, я дам тебе шанс. Но запомни: это единственный шанс. Если ты его упустишь — всё. Военной карьере конец. Будешь работать в штабе, перебирать бумажки. Или вообще уволишься.
— Я согласна.
— Даже не спросишь куда?
— Мне всё равно.
— В Сибирь. Воинская часть. Там нужны офицеры. Женщин там... ну, ты понимаешь.
— Понимаю.
— И ещё. Ты соберёшь группу. Отморозков, которых никто не взял. И сделаешь из них солдат.
— Я сделаю.
Громов кивнул.
— Иди. Жди приказа.
Она развернулась и пошла. На полпути остановилась.
— Товарищ полковник?
— Что?
— Вы это специально?
— Что — специально?
— Чтобы я сорвалась. Чтобы мне некуда было идти. Чтобы я согласилась.
Громов усмехнулся. Впервые за весь разговор.
— Умная ты, Соколова. Жаль, что поздно.
Он ушёл.
Она осталась стоять в коридоре.
И поняла: её использовали. Но выбора всё равно не было.