вылепил мое детство. Когда я вслепую повторяю контуры его черепа и скул, я словно ощупываю границы собственной вселенной, находя в каждой впадине эхо его молчания. И в момент, когда моя рука застывает, завершая его висок, я вдруг понимаю: я не леплю отца — я отпускаю его из своей крови в вечность, оставляя себе только теплоту любви и благодарность. Это не скульптура, а пульс, переданный из ладони в ладонь сквозь время.
В пластилине, послушной моим пальцам, я ищу не идеальное портретное сходство, а пытаюсь удержать ту самую первичную материю, из которой отец вылепил мое детство. Когда я вслепую повторяю контуры его черепа и скул, я словно ощупываю границы собственной вселенной, находя в каждой впадине эхо его молчания. И в момент, когда моя рука застывает, завершая его висок, я вдруг понимаю: я не леплю отца — я отпускаю его из своей крови в вечность, оставляя себе только теплоту любви и благодарность. Это не скульптура, а пульс, переданный из ладони в ладонь сквозь время.
