Излюбленная тема! Скажут одни. Нет, наболевшая... Скажут другие.
Нина знала, что её свекровь, Валентина Ивановна, — женщина непростая. Это было понятно сразу, ещё на первом знакомстве. Но тогда Нина, влюбленная и счастливая, списала легкий холодок в глазах будущей родственницы на естественное волнение матери, отпускающей единственного сына во взрослую жизнь.
Однако иллюзия рассеялась не сразу и не вдруг. Это было похоже на то, как если бы тонкая, почти прозрачная пленка натягивалась на лицо Валентины Ивановны каждый раз, когда она видела Нину.
При ней свекровь была само очарование: добродушная, веселая, всегда с легкой улыбкой и готовностью прийти на помощь. Казалось, лучшей свекрови и пожелать нельзя. Она искренне восхищалась Нининой стряпней, переживала, если невестка приболела, и в любом споре — даже с собственным сыном! — неизменно вставала на сторону Нины.
— Слава, ну что ты пристал к девочке? — могла сказать она с мягким укором, если супруги начинали пререкаться за семейным ужином. — Нина умница, она лучше знает. Оставь её в покое!
Нину это трогало до глубины души. Она иногда ловила себя на мысли, что ей невероятно повезло с мужем и его мамой. Такое впечатление, что у неё появилась вторая, заботливая мать, которая всегда на её стороне.
Нина и сама платила свекрови искренней заботой: помогала накрывать на родню огромные праздничные столы, мыла горы посуды после гостей, а когда Валентина Ивановна слегла с бронхитом, трижды в неделю таскала ей из дома горячий куриный бульон в литровой банке, укутанной в шерстяной платок, чтобы не остыл по дороге.
Казалось, что это и есть та самая идеальная семья, где царит гармония. Но прозорливая подруга Светка говорила Нине: «Станиславский нервно курит в сторонке... Тонкая, почти театральная игра». Нина тогда не понимала этого.
Но однажды случай приоткрыл завесу...
Приехав к свекрови на дачу, они поставили машину. Муж стал выгружать сумки, а Нина взяла кастрюлю с маринованным шашлыком и понесла к домику. У раскрытого окна она услышала обрывок телефонного разговора, свекровь беседовала со своей сестрой.
— …Ой, не говори, Люба. Работает она неофициально. На пенсии будет у моего Славика на шее сидеть? Да ещё и обижается, если он с мужиками иногда в гараже задерживается, пьяный приходит. Ну и что. Имеет право.
Нина замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было сказано с такой брезгливостью, что внутри всё перевернулось. Но когда Валентина Ивановна вышла из домика и увидела Нину, на её лице снова застыла маска безграничной любви.
— Ой, милая, вы уже приехали? А я как раз чайник поставила. Давай кастрюлечку, какая ты у меня хозяюшка, всё сама, всё сама, — заворковала она, принимая шашлык и совершенно невозмутимо глядя Нине в глаза.
Нина стояла, не в силах вымолвить ни слова. В голове билась одна мысль: «Только что... только что она говорила про меня совсем другое!» Но Валентина Ивановна уже суетилась, накрывая на стол, улыбалась, шутила и была настолько естественной в своей роли заботливой свекрови, что Нина на миг усомнилась: а не послышалось ли ей? Может, ветер шумел? Может, она не так поняла?
Но слова въелись в память: «На шее у Славика сидеть... пьяный приходит... имеет право...»
С тех пор жизнь Нины превратилась в ад. Она физически не могла находиться рядом с этой лицемерной женщиной, зная, что та думает на самом деле. Но при встречах Валентина Ивановна была всё той же — добродушной, веселой, неизменно принимающей сторону невестки. Это сводило с ума.
Нина перестала ездить к свекрови. Муж, Слава, ездил один. Возвращался он молчаливым и дерганным.
— Мама просто переживает, — оправдывал он её перед женой. — Она говорит, что ты какая-то странная стала, избегаешь её. А она к тебе со всей душой. Обижается, что ты не приезжаешь. Плачет даже.
— Плачет? — горько усмехалась Нина. — Ну надо же, умеет.
Но объяснять ничего не хотела. Да и что объяснять? «Я слышала, как твоя мама говорит гадости про меня по телефону»? Слава тут же спросит: а что именно? А когда? А может, не так поняла? И Нина понимала, что в этом женском, полутональном разговоре ей не победить. Против нее — годами выстроенный образ идеальной матери.
Но хуже всего было то, что началось внутри неё. Мысли возражения, доказывания своей правоты поселились у Нины в голове.
Стоило ей сесть ужинать, как в мозгу включалась пластинка: «Вот сейчас она бы сказала, что я плохо готовлю. Что руки у меня не из того места». Стоило Славе задержаться с друзьями, как внутренний голос услужливо подсказывал: «А свекровь уже представляет, как ты скандалишь и портишь жизнь её сыночку».
Она прокручивала разговоры. Она придумывала идеальные, хлёсткие ответы, которые могли бы поставить лицемерку на место. Вот, например, при встрече: «Валентина Ивановна, а вы знаете, я ведь случайно слышала тот разговор с тетей Любой. Про пенсию и про пьянки. Вам не стыдно?» Или еще лучше: «Вы так хорошо играете, вам бы в театре выступать!»
Но эти ответы, невысказанные, копились в душе, как отравленные иглы. Они жгли изнутри, не находили выхода и отравляли каждый день. Нина просыпалась с мыслью о свекрови, засыпала с мыслью о ней. Ей казалось, что либо им действительно придется уехать в другой город, лишь бы прекратить этот мысленный диалог.
Однажды на обеде с коллегой, пожилой мудрой женщиной по имени Раиса Петровна, Нина, сама не заметив как, выложила всё. Рассказала и про дачу, и про телефонный разговор, и про то, что свекровь при ней по-прежнему сахар-медок, а у неё внутри теперь вечный комок злости.
Раиса Петровна слушала молча, не перебивая, только качала головой. А потом вдруг сказала:
— А ты знаешь, есть одна штука. Меня в молодости тоже так накрывало. Только не от свекрови, от начальницы. Я всё думала: вот скажу ей то, скажу это. А потом поняла: это же навязчивость. Ты не с ней воюешь, ты сама с собой воюешь. И знаешь, что мне помогло? Метод переобувания.
— Что? — не поняла Нина.
— Вот твоя свекровь ловко и театрально "переобувается". И ты поступай также, но не по отношению к ней, а к своим мыслям. Как только в голову лезет эта гадость, — объяснила Раиса Петровна, — ты не спорь с ней, не развивай эту тему. Ты резко, насильно переключайся на другую, абсолютно парадоксальную мысль. И повторяй её, как мантру. Просто и радостно.
— Например? — спросила Нина.
— Например: «Я выигрываю в лотерею миллион рублей». Глупо? Зато твой мозг отвлекается от привычной колеи злости. Ты же не можешь одновременно злиться на свекровь и радоваться миллиону. Что-то одно победит. Переобулась — и поехала дальше.
Нина решила попробовать. Вечером, стоя у плиты и чувствуя, как подступает привычная волна: «Сейчас она там, наверное, опять тете Любе звонит и рассказывает, какая я …» Она зажмурилась и мысленно закричала: «Я выигрываю миллион рублей! Я выигрываю миллион рублей! Я выигрываю миллион рублей!»
Мысль о свекрови дрогнула, заколебалась и... отступила. Совсем не ушла, но потеряла остроту. Стало легче дышать.
Через несколько дней Нина осмелела. Она уже не просто повторяла фразу, а представляла детали, раскрашивала картинку.
— Я выигрываю пять миллионов! — думала она в маршрутке, вспомнив, как свекровь обсуждала её неофициальную работу. — Я покупаю огромный дом на море! С бассейном!
— Я трачу деньги на себя! Я покупаю шубу из соболя! — шептала она, когда в голову лезли комментарии о том, какая она «неблагодарная».
— Я отправляюсь с мужем в кругосветное путешествие! — ликовала она про себя, окончательно прогоняя образ лицемерной старухи. — Я пью коктейль на Мальдивах! Я ныряю с аквалангом!
С каждым днем делать это становилось легче. Мысли о свекрови больше не имели над ней прежней власти. Они просто не могли пробиться сквозь стройные ряды розовых слонов, чемоданов долларов и пальм на белоснежном песке. Нина даже начала получать от этого удовольствие — придумывать всё более роскошные сценарии своей будущей богатой жизни.
Прошёл месяц.
В один из пятничных вечеров Нина со своей подругой Светкой зашли в супермаркет за продуктами. На кассе, около ленты, лежали стопки моментальных лотерей. Яркие, блестящие, с обещанием призов.
— Ой, смотри, лотерея! — загорелась подруга. — Давай купим! За компанию! По одной штучке, на удачу!
Нина, которая вообще не была азартным человеком, равнодушно пожала плечами. Но рука сама потянулась к стопке. Она взяла первый попавшийся билет — с яркой картинкой, где были нарисованы золотые монеты и надпись «Джекпот».
Нина расплатилась за продукты, сунула билет в карман.
Дома, уже вечером, она разбирала сумки и вспомнила про билет. Достала, посмотрела. Монетка попалась на глаза на тумбочке. Она стала стирать защитный слой с шести нарисованных сундучков.
В трех были одинаковые цифры — «300 000».
Нина не сразу поняла. Она тупо смотрела на билет, потом на инструкцию на обороте, потом снова на цифры. Руки начали мелко дрожать.
— Слава! — заорала она так, что муж вылетел из комнаты с перепуганным лицом, думая, что случилось пожар или потоп. — Слава! Иди сюда! Быстро!
Он прибежал, увидел её лицо, билет в дрожащих руках и побледнел:
— Что? Что случилось? Ты чего кричишь?
— Смотри! — Она ткнула билетом ему в лицо. — Смотри сюда! Это же... это настоящий выигрыш?
Слава взял билет, долго вглядывался, потом поднял на неё абсолютно ошалевшие глаза:
— Нина... это триста тысяч. Тут написано — триста тысяч рублей.
Они поехали в лотерейный центр на следующий же день. Там, после проверки, им вручили деньги. Триста тысяч! Не миллион, конечно, но для их семьи, копившей на ремонт в квартире и мечтавшей хоть куда-то съездить отдохнуть, это было целое состояние.
Слава обнимал её и кружил по коридору лотерейного центра.
— Нина, ты гений! Ты у меня самая удачливая! Я всегда знал, что ты особенная!
Нина молчала, оглушенная. Она не говорила, что это не просто удача. Она думала об этом целый месяц. Каждый день. Не специально, не с целью выигрыша. Отчаянно, как тонущий за соломинку. И соломинка превратилась в спасательный круг.
В тот же вечер, когда они, счастливые и уставшие, вернулись домой, раздался звонок. Это была Валентина Ивановна.
— Славочка, сынок, как вы там? — заворковала трубка голосом идеальной свекрови. — Я так соскучилась. А Ниночка как? Передай ей, что я пирожков с капустой напекла, с лучком, как она любит. Приезжайте в выходные, а то я всё одна да одна, скучаю по вам, родные мои...
Слава виновато посмотрел на жену, прикрывая трубку рукой:
— Нин, может, съездим? А? Она же старая, переживает. Ну чего тебе стоит?
Нина смотрела на него, на телефон в его руках, из которого доносился ласковый голос свекрови, и вдруг с удивлением поняла: ей всё равно. Абсолютно.
Мысли о свекрови, о её лицемерии, о той брезгливости в голосе — всё это было где-то далеко-далеко. Не потому, что она простила. А потому что в её голове просто не осталось для этого места. Голова была занята гораздо более интересными вещами: куда поехать в отпуск, какие обои купить в спальню и стоит ли брать ту самую шубу, на которую она раньше и смотреть боялась.
— Ну съезди, если хочешь, — пожала она плечами, доставая из холодильника сок. — А я, пожалуй, останусь. Мне нужно подумать о нашем кругосветном путешествии.
Слава удивленно моргнул, но спорить не стал.
А Нина, сделав глоток сока, поймала себя на мысли, что впервые за долгие месяцы чувствует себя свободной. Старушечьи интриги? Пусть остаются с пирожками.
У Нины теперь была своя, настоящая жизнь, в которую чужие голоса впускать было строго запрещено. И билет на эту жизнь она выбрала сама.
