Алексей никогда не проверял телефон жены. Не из принципа высокого доверия, а просто потому, что это казалось мелочным, почти постыдным занятием. Ему было тридцать семь, ей тридцать четыре, вместе уже одиннадцать лет. Двое детей, ипотека, ремонт ванной, который тянется третий год, общий язык, выработанный за тысячу мелких ссор и примирений. Он считал, что их брак уже прошёл стадию, когда кто-то способен на крупные подлости.
Всё изменилось в обыкновенный четверг.
Дети были на продлёнке, Катя сказала, что задержится на работе — «внеплановое совещание с новым клиентом». Алексей вернулся домой раньше обычного, поставил чайник, достал из холодильника вчерашнюю запеканку. Телефон Кати лежал на кухонном столе, экраном вниз, она забыла его на зарядке. Он не собирался его трогать. Просто проходил мимо, и в этот момент пришло уведомление.
Очень короткое, но очень громкое в тишине кухни:
«Сегодня не смогу. Завтра после 18 точно. Целую в висок, как ты любишь»
Отправитель: Д.
Алексей замер. Чайник начал посвистывать. Он выключил его, но звук всё равно продолжал звенеть где-то внутри головы.
Он не стал открывать мессенджер сразу. Сначала просто стоял и смотрел на телефон, как будто тот мог сам объяснить происходящее. Потом взял его в руку — не потому что хотел знать всё, а потому что уже невозможно было не знать.
Пароль он знал. Когда-то они ставили одинаковые коды «на всякий случай». Потом Катя поменяла свой на день рождения младшей дочери плюс единицу. Он никогда не пользовался этим знанием. До сегодняшнего дня.
Первое, что бросилось в глаза — количество сообщений. 47. Все от одного контакта. Последние три месяца.
Алексей сел на табурет и начал листать вверх. Не торопясь. Как человек, который спускается по очень крутой лестнице в темноте, держась за перила обеими руками.
Переписка началась невинно.
«Спасибо за кофе, было приятно поговорить с взрослым человеком»
«Ты всегда так красиво краснеешь, когда смеёшься»
«Я не должен был это говорить, прости»
«Нет, не извиняйся. Мне… понравилось услышать»
Потом пошли фотографии. Не откровенные — Катя в этом смысле была осторожна. Просто её ноги в новых туфлях. Её рука с маникюром на фоне белой простыни в гостиничном номере. Закат, который они смотрели вместе. Кофейная чашка с нарисованным сердечком из пены.
Алексей читал и чувствовал, как внутри что-то медленно, но необратимо рвётся. Не ярость. Не желание бить посуду. Просто ощущение, что воздух в комнате стал другим — густым, чужим, трудно вдыхаемым.
Самое страшное было даже не в словах любви. Самое страшное — в будничности.
«Купила детям новые пижамы, такие же, как в прошлом году, только размер побольше»
«А ты сегодня что ел?»
«Звонила мама, спрашивала, когда приедем на дачу»
Они обсуждали детей. Его мать. Её работу. Ремонт ванной. То есть всё то же самое, о чём они говорили каждый вечер за ужином. Только теперь часть этих разговоров происходила параллельно — с другим мужчиной.
Он дочитал до самого начала.
Первое сообщение от «Д.» пришло 11 марта.
«Екатерина Сергеевна, добрый день. Это Денис из «Альфа-Проекта». Хотел уточнить пару моментов по тендеру. Удобно сейчас созвониться?»
Через девять дней:
«Ты сегодня была особенно красивая на презентации»
Через две недели:
«Я не могу перестать думать о нашем вчерашнем разговоре в лифте»
Через месяц:
«Я снял номер. Просто поговорить. Ничего больше. Обещаю»
Алексей закрыл мессенджер. Положил телефон ровно так, как он лежал. Встал. Налил себе воды. Выпил половину стакана и вылил остальное в раковину, потому что почувствовал металлический привкус.
Когда Катя вернулась, он уже приготовил ужин. Макароны с курицей и овощами. Дети ели и рассказывали про школьный спектакль. Катя целовала их в макушки, поправляла волосы, спрашивала, задали ли на завтра математику. Всё как всегда.
Алексей смотрел на неё и не узнавал.
Не то чтобы она изменилась внешне. Те же светлые волосы, чуть тронутые сединой у висков (она их красила, но он всегда просил не делать этого слишком часто — ему нравилась эта тонкая серебряная нить). Те же глаза, которые он когда-то считал самыми честными на свете. Но теперь между ними стояла невидимая стена из чужих слов, чужих прикосновений, чужих «целую в висок».
После ужина дети ушли делать уроки. Катя мыла посуду. Алексей подошёл сзади и тихо сказал:
— Я видел твою переписку.
Она не уронила тарелку. Просто замерла. Потом медленно выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Повернулась.
— Какого числа? — спросила она очень спокойно.
— Сегодня.
— Понятно.
Они стояли друг напротив друга на расстоянии двух метров. Между ними — стол, на котором ещё лежали крошки от хлеба.
— Это серьёзно? — спросил он.
Катя долго молчала. Потом ответила:
— Да.
Одно слово. Самое страшное, что она могла сказать.
Алексей кивнул. Как будто получил подтверждение диагноза.
— Как давно?
— Пять месяцев… почти шесть.
— И сколько раз вы…
Он не договорил. Не смог.
— Семь, — ответила она. — Семь встреч. Всегда в отеле. Никогда у него дома, никогда у нас.
Он отметил про себя эту точность. Семь. Не «несколько», не «много», не «не помню». Семь. Как будто она считала.
— Ты его любишь?
Катя посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за весь разговор.
— Я не знаю, — сказала она. — Я люблю, что он видит во мне женщину. Не маму, не сотрудницу, не жену, которая должна всё успеть. Просто женщину. И я… я устала притворяться, что мне этого не нужно.
Алексей почувствовал, как у него задрожала левая рука. Он сунул её в карман.
— А я? — спросил он почти шёпотом. — Я кто?
Катя заплакала. Не театрально, не всхлипывая. Просто слёзы потекли по щекам, и она даже не пыталась их вытереть.
— Ты — мой дом, — сказала она. — Но я устала быть только частью дома.
Они молчали очень долго.
Потом Катя сказала:
— Я не хочу уходить. Я не хочу разрушать семью. Но я не могу и дальше притворяться, что ничего не происходит.
— То есть ты хочешь остаться и продолжать? — голос Алексея стал хриплым.
— Нет. Я хочу, чтобы ты решил. Потому что я уже не могу решать за нас двоих.
Он ушёл спать в гостиную. Лежал и смотрел в темноту. Дети уже спали. Где-то на кухне тихо плакала жена.
Утром он встал раньше всех. Сварил кофе. Сделал бутерброды детям. Когда Катя вышла, глаза у неё были красные, но уже сухие.
— Я отвезу детей в школу, — сказал он. — Потом поеду на работу. Вечером поговорим.
Она кивнула.
Весь день он работал как автомат. Подписывал бумаги, отвечал на звонки, улыбался коллегам. Внутри была тишина. Не боль. Не ярость. Тишина.
Вечером они сели на кухне. Дети уже спали.
— Я не буду тебя выгонять, — сказал Алексей. — И не буду устраивать сцен. Но я не смогу жить с тобой, зная, что ты каждую неделю думаешь о другом мужчине. Это выше моих сил.
Катя молчала.
— Я предлагаю разъехаться, — продолжил он. — Не развод. Пока. Просто пожить отдельно. Ты можешь снять квартиру. Или я сниму. Деньги найдём. Главное — чтобы дети не видели, как мы разрушаемся.
— А если я скажу, что готова всё прекратить? — спросила она тихо. — Прямо сейчас. Полностью.
Алексей посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я тебе не верю, — ответил он. — Не потому, что ты плохая. А потому, что ты уже знаешь, как это — чувствовать себя живой. И я не хочу быть тем, кто заставляет тебя отказаться от этого чувства. Я не хочу быть твоей клеткой.
Катя закрыла лицо руками.
— Я не хотела тебя так ранить.
— Я знаю, — сказал он. — Но ты ранила. И теперь мы оба будем жить с этим.
Они решили, что через две недели он съедет в съёмную однушку недалеко от школы детей. Официально — «временная командировка», «проблемы с проектом», «надо пожить одному, чтобы разобраться». Дети не должны были знать правду. Пока.
Последнюю ночь перед его отъездом они спали в одной кровати, но не касались друг друга. Просто лежали и дышали в темноте.
Утром, когда он собирал вещи, Катя подошла и сказала:
— Я удалила все сообщения. И номер. И всё остальное. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал.
Алексей кивнул.
Он уехал.
Через три месяца они встретились в кафе напротив школы — забрать детей с праздника. Катя пришла с короткой стрижкой. Ей очень шло. Она выглядела моложе и одновременно старше.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — ответил он. — Работаю. Сплю. Иногда даже смеюсь.
— А я… — она запнулась. — Я хожу к психологу. Уже второй месяц.
— Хорошо, — сказал он. — Это правда хорошо.
Они помолчали.
— Знаешь, — вдруг сказала Катя, — я думала, что после твоего ухода всё станет легче. А стало тяжелее. Потому что теперь я вижу, сколько всего я потеряла, пока пыталась почувствовать себя живой.
Алексей долго смотрел на неё.
— Может быть, — сказал он наконец, — мы оба пытались почувствовать себя живыми. Просто по-разному.
Она кивнула. В глазах стояли слёзы, но она улыбалась.
— Можно я тебя обниму? — спросила она.
Он встал. Она подошла. Обняла его очень осторожно, как обнимают человека, который может разбиться.
— Я не знаю, вернёмся ли мы когда-нибудь, — прошептала она ему в плечо.
— Я тоже не знаю, — ответил он. — Но я уже не ненавижу тебя. Это уже много.
Они стояли так долго. Вокруг бегали дети, кто-то включил музыку, пахло мандаринами и хвоей. Обычный школьный праздник. Обычная жизнь.
Только теперь они оба знали, какой тонкой может быть эта обычность.
И как дорого она иногда обходится.