На вечерней заимке близ деревни Хрючино у покосившихся заборов крайних «фазенд» на песчаной катанной дороге из-за высокой стены пыльной травы появилась мятая человеческая фигура. «Фазендами» свои дворы жители деревни называли по привычке, когда-то кто-то в шутку обозвал чей-то видавший виды дом и запущенное хозяйство, по которому бегали полудохлые куры, надо полагать с изрядной долей сарказма, в честь крупных бразильских землевладений, вероятно пытаясь острить на контрасте. Но деревенские сарказма не поняли, они вообще редко понимали такие тонкости, но видимо откуда-то из глубин генетической памяти, а может и просто из благозвучности им это название понравилось и закрепилось. Веяло от слова эдаким величием и благообразием, а уж в том, что живут они в лучшей на свете деревне никто их жителей и не сомневался.
Тем временем фигура проявилась более четко это был мужчина неопределенного возраста, на вид ему могло быть и сорок лет, и семьдесят. Цвет волос не угадывался под покрывающим голову слоем пыли, а может он был и просто седой. Выбритое, покрытое красной сеткой сосудов лицо исказила гримаса крайне тяжелого размышления. По степени искажений можно было предположить, что процесс этот был не особо привычен и довольно тяжелым. О том же свидетельствовал пустующий во вне обращенный в себя взгляд серых глаз. Одет человек был в не менее серые и поношенные брюки с лампасами, покрытые подозрительного вида пятнами и рваную на пузе майку. Обут сей колоритный персонаж был с стоптанные изрядно потертые кирзовые сапоги.
Погода этим днем выдалась отличная, безоблачное небо ярко и весело светилось синевой, теплое солнце дарило тепло и свет, легкий ветерок шевелил сочные зеленые листья садовых деревьев, растущих в деревенских огородах, все вокруг было раскрашено в оранжевые, желтые и зеленые тона, и напоено радостью жизни.
Правда оценить прелести природы Федя, а именно так звали человека на дороге, не мог в силу обстоятельств непреодолимой силы. Ибо, трудно преодолеть силу собственного желания, когда друзья с утра зовут отведать свежий купаж, буквально только что нагнанный местной знаменитой Бабкой-самагонщицей.
С самим собой бороться это вообще самое трудное и не благодарное дело. Именно эту тяжелую мысль и отражали искажения крайней задумчивости лица Федора и еще другую: что же он скажет своей бабе о том, где же его счастливое сиятельство пропадало весь день.
Кирзовые «говнотопы» Феди словно два крейсера медленно рассекали сухой и рыхлый песок дороги, песчаные волны, разрезаемые носами, поднимались, накатывали валом и растекались в стороны, отображая позади прошедшего узоры его нелегкого пути.
Солнышко было все еще достаточно высоко, ласково припекало Федину спину, формируя уже удлиненные тени от окружающих предметов. Вдоль дороги пронесся приятный легкий ветерок, шевельнул волосы бедолаги и слегка сгладил тяжкие думы горемыки, шевельнул траву на обочине и унесся прочь по своим воздушным делам.
Вдруг на фоне мрачных мыслей словно ярчайший прожектор пронеслась искра света. В желтой песчаной пыли дороги что-то сверкнуло в лучах вечернего солнца.
На лице Феди промелькнула озадаченность, взгляд тусклых глаз начал медленно выбираться из черноты самосозерцания и начал фокусироваться на внезапно проявившемся перед ногами предмете.
На песке, слегка утопая в нем лежали грабли. В синее небо смотрели испещренные мелкими царапинами, отполированные до блеска частым использованием, хищно изогнутые зубья. Взгляд начал нехотя двигаться дальше и наткнулся на старую рассохшуюся серую деревянную рукоятку.
- Хмммм, - многозначительно промычал Федя и слегка переступил с ноги на ногу вызвав шорох песчинок под ногами.
- Хмммммм! – еще более многозначительно и глубокомысленно выдавил он и сломавшись в пояснице нагнулся ближе.
Где-то в глубине измученного недавними размышлениями мозга зажглось нечто глубинное, нечто древнее как сама суть человека, пока не ясно оформленное стремление.
Одновременно с этим обозначился и призрак другого понимания столь же древний, как и первое стремление.
Но все это шло мимолетом из бессознательного затрагивая сознание только как легкий зуд.
- Грабли. – Выдал в летний воздух невероятное заключение трескучий голос Федора.
И тут же почувствовал, как с начала неясное стремление, от вида хищно смотрящих вверх зубьев, оформилось во вполне конкретное движение. Правый ботинок медленно покинул песчаный плен дороги, стал подниматься вверх над граблями, с выступа подошвы стекал ручейками песок, под подошвой проскочил султанчик пыли. Тень от сапога начала медленно накрывать острые зубы коварного предмета обихода.
«Стой! Что ты делаешь?!», промелькнула паническая мысль на задворках сознания, это призрак здравого смысла пытался преследовать Федора: «Ты же знаешь, чем это закончится!!!» Но Федя оказался быстрее: «А вдруг пронесет» смешалась последняя четкая мысль с затопившим голову пронзительным звоном.
В воздухе медленно танцуя рассеивалось пылевое облако в том месте, где только что была голова человека. Налетел ветер, сдув остатки облака, пронеся песчаную поземку вдоль лежащего навзничь тела и шевельнув одежду.
Федор молча смотрел в небо. В этом взгляде смешалась вековая грусть, бездонная осознанность собственной глупости и тщеты бытия.
- Не пронесло, - тихо шепнули губы человека в пустоту бездонного синего неба.