Кухня в хрущевке никогда не была местом для чаепитий. Это был театр военных действий. Особенно последние полгода, с тех пор как Наташа с Серёжей, не накопив на ипотеку, въехали в двушку к его матери.
Валентина Ивановна сидела на табурете, как прокурор на заседании. Крупная, громогласная, она занимала собой полкухни. Наташа, худая и бледная от вечного недосыпа, пыталась протиснуться к плите, где закипал чайник.
— Опять мои полотенца взяла? — голос свекрови резанул по ушам.
— Какие ваши, Валентина Ивановна? — Наташа устало обернулась. — Это Серёжа в «Икее» покупал. Нам.
— Нам? — старуха картинно всплеснула руками. — Ты на что намекаешь, Наталья? Что я здесь чужая? Я здесь сорок лет прожила! Ты под мою крышу пришла, а уже полотенца мои пересчитала?
— Я не пересчитываю, я просто хочу чай выпить и пойти спать. Смена была тяжёлая.
— Ах, тяжёлая! — Валентина Ивановна поджала губы. — А я, думаешь, сахаром торгую? Я полы за тобой мыла сегодня. Ты волосы свои везде разбросала по ванной. Засоришь всё, вызывай потом сантехника за свои деньги.
— Я уберу. Сейчас уберу, — Наташа сжала переносицу, пытаясь унять начинающуюся мигрень.
— Уберёт она! Убрала бы сразу. И вообще, мне Серёжа сказал, что ты опять за своё — предлагаешь эту стену в зале снести, чтобы объединить с кухней? — голос свекрови перешёл на зловещий шепот.
— Я просто подумала, что так будет просторнее. Ребёнку нужна будет детская, — тихо ответила Наташа.
— Ах, ребёнку! А где жить я буду, ты подумала? В твоем «просторном» закутке? Ты меня в дом престарелых хочешь спровадить, да?! Чтобы над квартирой единоличную власть получить? — Валентина Ивановна вскочила, заслоняя собой проход.
— При чем тут дом престарелых? Мы вам отдельную комнату сделаем, уютную, — Наташа попятилась, прижавшись спиной к холодному боку холодильника.
— Врёшь! — заорала свекровь. — Ты змея подколодная! Я Серёжу растила, для него берегла, а ты явилась, руки в боки, и всё хапнуть хочешь!
В этот момент в прихожей загремел замок — вернулся с работы Серёжа. Он замер на пороге кухни, увидев перекошенное лицо матери и затравленные глаза жены.
— Мам, Наташ, ну чего вы опять? — устало спросил он, снимая куртку.
— Серёжа! — кинулась к нему Валентина Ивановна. — Скажи своей жене, что здесь ничего сносить не будут! Что я не позволю! Это моя квартира!
— А наш брак? — вдруг тихо, но звонко спросила Наташа. — Мы просто квартиранты, да? Пока мы тут живём, мы имеем право на уют? Или мы так и будем жить в мавзолее с портретами твоего папы и сервантом, который никто не открывал двадцать лет?
— Ах ты стерва! — Валентина Ивановна побагровела. — На моего покойного мужа посягаешь? Вон из моего дома!
— Это и мой дом! — Наташа вдруг выпрямилась. — Я здесь живу! Я каждый день стираю, убираю, готовлю на этой проклятой плите!
— Серёжа, выкинь её на улицу! — взвизгнула свекровь, но сын стоял, вжав голову в плечи, как нашкодивший пёс.
Тогда Валентина Ивановна рванула сама. Она схватила со стола тяжелую деревянную разделочную доску, ту самую, которой Наташа резала хлеб, и замахнулась.
— Получишь ты у меня перепланировку!
Наташа инстинктивно выставила руку. Доска со свистом рассекла воздух, но девушка увернулась. От неожиданности и злости в ней вскипело что-то давно дремавшее. Год унижений, тыканья в ее стряпню, вечных «а вот мы при Союзе» и «ты невестка, ты и мой...» — всё выплеснулось наружу.
Когда свекровь занесла доску для второго удара, Наташа не побежала. Она шагнула вперед, перехватила пухлую руку противницы и рванула на себя. Валентина Ивановна, не ожидавшая такой прыти, потеряла равновесие и, громыхнув об стол, полетела на пол, увлекая за собой скатерть и чашки.
Наташа, тяжело дыша, нависла над ней. В глазах у неё стояли слезы, но голос был железным.
— Еще раз поднимешь на меня руку, я тебя в милицию сдам. Я твой сервант с дровами смешаю. Я здесь каждую стену перекрашу в цвет своей юбки. Поняла меня, Валентина Ивановна?
Свекровь, ошеломленная падением и этим напором, сидела на линолеуме, среди осколков любимой сахарницы. Она открывала рот, как рыба, но не могла вымолвить ни слова.
Сережа, так и не снявший вторую перчатку, смотрел на жену круглыми глазами, в которых читался не ужас, а дикое, почтительное изумление.
Наташа вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони, перешагнула через ноги поверженной свекрови и вышла из кухни. В комнате, где на стене висел тот самый ненавистный портрет, она села на диван и разрыдалась, закрыв лицо руками. Война была окончена. Она выиграла сражение, но почему-то чувствовала себя совершенно разбитой.