Началось всё как обычно. Ленка и Таня прошли мимо двора Толика и остановились у рабицы. Метель то прекращалась, то усиливалась, и в этот раз наступило затишье.
— Эй, Солома, ты чё там в сарай ковыряешься?
Ленка отчетливо видела, как желтая Толикова куртка промелькнула огоньком у входа в сарай. Таня засмеялась.
— Его, наверное, из дома в хлев выгнали. Солома, хрюкать умеешь?
Хотелось повздорить, но Толик упорно не отзывался. Из сарая доносились непонятные звуки. Не то кто-то посвистывал, не то поскуливал. Ленка и Таня переглянулись.
— Он там ноет, что ли? Что там такое?
Танька прошла вдоль рабицы, влезла на калитку, перегнулась и открыла щеколду. Лена толкнула калитку с повисшей поперёк Тани. Ленка была похулиганистее, а Таня позадиристее. Два сапога пары, близняшки.
— Ты чё там, овёс хаваешь? Эй, солома!
Толькино детское сердце, хоть и шептало издалека: «Не говори, не показывай, ну их, они ж девчонки, всем раструбят». Однако ближе буквально кричало: «Покажи, расскажи, пусть от зависти лопнут». Лена и Таня стояли у входа.
— Ты чё там прячешь, солома?
Таня засмеялась.
— Клад, что ли?
Ленка ответила смехом.
— Ну, в навоз зарыл.
Внезапно у обеих округлились глаза. Толя, до того ковырявшийся в загнётке, обернулся. В руках у него был серый волчонок. Девочки сначала приняли его за щенка и, как по команде, рванули вперёд.
— Ой, какой милый! Дай подержу! Это что за борода такая? Щеночек, щеночек, дай лапу!
Толька попятился, но задиристая Таня протянула руки.
— Дай сюда! Ты как его держишь, чудовище? Задушишь!
Она сноровисто перехватила пушистый, поскуливающий комочек и сразу же поняла.
— Так это волчонок, что ли?
Толик смутился.
— Да, только не говорите никому. Я его три дня назад у Егорьевской балки нашел. Мне кажется, он потерялся.
Таня гладила волчонка по спине, трепала за ухом. В ответ волчонок ласково поскуливал и норовил куснуть за ладонь.
— Так его нужно в лес, он же чей-то.
Толик хотел забрать волчонка обратно.
— Еще чего, я его выращу, а потом дрессировать начну.
Таня не отдала щенка, а Ленка подсунула под нос Толика костлявый кулачок.
— Тебя самого дрессировать надо. А ну, голос, голос, голос!
Девочки засмеялись.
— Его нужно в лес отнести, сейчас же. А ну, пошли!
Идти в лес не хотелось, но девчонки наседали с разных боков. Танька прижимала волчонка к груди и ворковала.
— Сейчас домой тебя отнесём. Фур-фур-фур. Сколько натерпелся. Ты его хоть кормил?
Толик сопел сзади.
— Да, молоко давал. Ну и мясцо тоже. Немного.
Лена фыркнула.
— Немного. Врёшь, поди!
Толик шёл понуро, сам не свой. А девчонки подзадоривали, не давали опомниться. Волчонка взяла Ленка, прижала к себе, будто давным-давно знала, как держать зверя, и шла вперед, чуть поводя плечом, словно боялась, что тот вырвется. Такой тепленький, шерстка гладкая, прям хищник. Волчонок то сопел, то дергался, а Ленка цикала на него, как на шаловливого котенка. Таня, растянув губу в ухмылке, смотрела то на зверя, то на Толика. Ей все это было в охотку. Назревающее приключение раздувало в ней какое-то удальство, от которого на морозе становилось потеплее.
Едва они ступили на тропу, ветер встрепенулся и зашуршал по насту, потихоньку начинал похлестывать по красным щекам. Наст, хотя и проседал, все же держал, и девчонки сразу воспряли духом. Поверили, видно, что дорога сама их ведет. Толик глянул на небо, зажмурился от мелкой крупы, над бором синело, и тьма наползала медленно, но верно.
— Может, домой пойдем? Завтра сходим, темнеет же.
Он продолжал говорить, мол, заметет, ни тропы, ни деревни не сыщешь. Но девчонки тут же затрещали, как сороки, подняли его на смех.
— Трус, да и только!
Он сглотнул обиду и ничего более сказать не смог.
Оставить волчонка у балки оказалось делом разумным, почти даже правильным. Но чем дальше они уходили в снеговую мглу, тем тяжелее становилось идти, и тем кислее у Толика становилось на сердце. Он все вертел головой, пытаясь понять.
— А мы его когда принесем, на нас волки не кинутся?
Таня фыркнула, будто только в голову взбрело что-то совсем уж детское.
— С чего им нас трогать? — бросила она, даже не повернувшись. — Мы же им их дитя несем!
Толик хотел было возразить, да понял, что бесполезно. Девчонки шли, не рассуждая, а как бы в азарте, подстегиваемые собственным бесстрашием. Снег валил все гуще, ветер усилился, но наст от мороза стал крепче. Ноги перестали пружинить на снежной стылой кромке. Поодиночке каждый давно бы повернул назад, но вместе было вроде как стыдно отступать, и они молча шли к балке, упрямо глядя вперед. Толик попробовал снова.
— Я в передаче видел, что волки стаей нападают. Типа альфа-самец сохраняет стаю. Если большого волка увидим, то бежать надо.
Ветер набивался в рот глубоким вдохом. Говорить ровно не получалось. Танька остановилась.
— А может, здесь его прямо оставим? Но он же зверь, сам найдет, по запаху.
Ленка продолжала идти, не отпуская волчонка, и Таня двинулась следом, хотя затея перестала нравиться ей.
— Но, Ленка, ей что в голову втемяшится, колом не вышибешь.
Попивала девах кровушкой у родителей и у учителей, которых и так Вошкино едва ли не за святых почитали, да и у соседей. Был случай, увидела, как Соломина Светлана в сарайку зашла, перелезла через рабицу, как обезьяна, да и приставила досочку к дверям. Светка тык-мык, не открывается. Пол Вошкина сбежалось. Так мало того, Соломиха решила, что это муженек ее подшутил, и сходу налетела на него со старым ухватом.
Толик вышел вперед. Нечего за девчонок прятаться, хоть и холодело в груди каким-то нехорошим предчувствием. Девчонки семенили следом, иногда спотыкаясь, иногда ругаясь, но держались близко, чтобы не потерять друг друга из виду. В какой-то миг Ленка крикнула сквозь вой ветра.
— Ну и где твоя Егорьевская балка хваленая? Час уже идем!
Толик и сам не понимал, куда их унесло. Ориентиров никаких, все замело. Признаваться в этом не хотелось. Уж лучше бы язык отморозить. Он только вертел головой, делая вид, что высматривает приметы, известные одному ему. И тут небо, темно-синее и густое, прорезала короткая красная вспышка. Толик заморгал, не поверил глазам. Подумал сперва, что показалось. Но вспышка была явная и узнаваемая. Ракетница. Сердце ухнуло. Он крикнул девчонкам, что их ищут, что в деревне, видно, поднялся переполох. Девчонки же шли, пригнувшиеся, не видели ничего. А слова Толика приняли за новую попытку повернуть назад. Они тут же подняли его на смех. Мол, испугался, мерещится ему всякая ерунда. И уж если страшно стало, так скажи прямо, а не придумывай про вспышки. Ветер ударил с новой силой, и их смех растворился в нем. Пурга подхватила и разнесла его над всем бором.
То, что Толик разглядел через 15 минут, показалось наваждением, игрой лунного света, пробивающегося сквозь снежную пелену. Но вскоре он уже не сомневался.
Из-за заиндевелых сосен, переметенных ветром, показался белесый остов разбитого вертолета. Рваное, вмятое металлическое брюхо, словно кто-то гигантской рукой приложил его о землю, торчало из снега, как костяная туша доисторического чудища. Вертолет с геологами разбился в прошлом году, и все ложки нагудело о том, как его закрутило над тайгой, ударило ветром под скулу и швырнуло вниз. Но люди выжили. Черные от обморожения, они вышли на деревню, чудом спаслись. А вот вертолет так и остался лежать в тайге и стал своеобразным памятником. Мужики поснимали с лопастей болты на ножи, а детвора летом лазила внутрь и игралась с пилотами.
Егорьевская балка, куда они собирались, находилась вовсе в другой стороне, и это вдруг дошло до Толика с такой ясностью, что он ощутил под ногами пустоту. Нужно было поворачивать оглобли, да и отчетливо доходило. Дома впаяют по первое число. Ленки-Таньки-то что, оторвы? Да и батька их, как мать говорит, побухивает. Даже и не заметит, что их не было. Вспомнилось о красном росчерке в небе. Может, показалось, и правдой.
Метель между тем начала оседать, устала швырять снег и решила перевести дух. Но вместе с затишьем пришло не облегчение, а странная предательская тишина, от которой по спинам катились мурашки. Во тьме между соснами, как огоньки от морских спичек, один за другим полыхнули волчьи глаза. Сперва два, потом четыре, шесть, и сразу десятки, в разрез снежной дымки, словно тайга ощерилась опасностью. Таня зажмурилась и попятилась, прижимая волчонка так сильно, что тот заскулил. Толик, сорвав голос, выкрикнул.
— Волки!
На залитую лунным светом поляну из бора, тихо как призрак, выпрыгнула большая волчица. Она замерла всего на мгновение, затем принюхалась, лизнула снег и двинулась вперед, склонив голову. Сзади, слева, справа, из лесу один за другим выходили волки. Они шли не торопясь, но уверенно. Полукольцом окружали детей, отрезая их от бора. Ленка схватила Толика за шиворот и закричала.
— Вертолет!
Дети бросились к опрокинутой машине. Взбирались, цепляясь за обледенелые края, скользя по металлу, отталкиваясь друг от друга, но все же влезли внутрь. Железо встретило их леденящим холодом. Внутри пахло соляркой, мерзлой трухой и чем-то непонятным. Запах, казалось, въелся в борта. Толик присел на корточке, едва не плакал. Губы дрожали.
— Что теперь делать? Что делать, а? — вырывалось у него.
Слова гулко отдавались по металлическому нутру вертолета.
— Я ж говорил, назад идти надо!
Лена и Таня побледнели от страха, но держались. Лена прижала ладонь к холодному борту, надеялась, что оттуда придет ответ, а Таня все еще не могла решить, выпускать волчонка или нет. Волки не спешили. Они окружили их и теперь ждали, что предпримут дети. Иногда слышалось тихое подвывание, изредка рык, от которого все внутри замирало. Дети сбились к кучке и плакали. Внезапно от опушки прогремел выстрел, показавшийся раскатом грома. Звук отразился от ельника и прокатился по снегу. Волки, как один, повернули оскаленные морды в сторону выстрела, и Толик почувствовал, как внутри все ухнуло, взрослые где-то рядом. Волки не дрогнули и не рванулись прочь, а застыли, вытягивая шеи, слушая и примечая. Волчица осталась на поляне, не отступила ни на шаг и смотрела на вертолет так пристально, словно могла видеть тени человеческого страха.
Волчонок заскулил, заёрзал, задрыгал лапами, пытаясь вырваться, но Таня сжала его крепче, не понимая, почему держит. Только чувствовала нутром, что пока волчонок у неё на руках, стая не тронет их. Эта мысль, нелепая и живая одновременно, тонкой ниткой связывала человека и зверя, давая надежду. В следующий миг стая вскинулась и рванула на звук второго выстрела. Издалека донёсся человеческий крик, и сразу за ним новый хлопок из ружья. Колян, трясущийся от страха за детей, преодолевая себя, бросился в сторону поляны, не разбирая дороги. Арсений захрипел, пытаясь ухватить его.
— Стой куда! Загрызут, дурень!
Семён, щурясь от холода и ужаса, уже несся следом. Он видел, как дети успели влезть в вертолет, и отчаяние гнало его вперед. В голову лезли дурные мысли, мерещилось, будто в лесу мелькнул белесый круглый силуэт. Не разобрать что, и вмиг вспомнилось, что в окрестностях когда-то давным-давно стоял староверский скит, остовы которого смотрели в небо обгорелыми, закаменевшими от времени и ветров головешками. Думать было некогда, но упорно казалось, что волки — души самосожженных верующих. И тут Таня выпрыгнула из вертолета и закричала так, что волки вскинули уши.
— Не стреляйте! Не стреляйте! Вот, вот его волчонок!
Она положила щенка в снег, оступилась и упала. Волчонок неуверенно качнулся и потрусил к волчице, иногда спотыкаясь, но не оглядываясь. В ту же секунду стая, что уже была готова к броску на людей, остановилась, а еще через миг волки серыми пятнами начали скрываться в бору. На поляне повисло странное напряжение. Не чудо, а неуверенность, как пузырек воздуха под тонким льдом, когда еще не знаешь, треснет ли или выдержит. Колян подскочил к Тане и заградил собой. Схватил на руки и не знал, куда бежать. В вертолете оставалась только Ленка. Он прижал девочку к себе и зашипел на волчицу.
— Уходи! Уходи давай!
Сенька прицелился, но стрелять не стал. Волчица не глядела на людей. Она подошла к волчонку, осторожно взяла его за холку и слегка встряхнула, проверяя целость. И тут из-за ее спины, тяжелой, широкогрудой, неспешным шагом появился огромный волк. Он остановился рядом, кивнул мордой, как бы давая понять, что все идет как должно. Колян не смел встретиться с ним взглядом. Сердце лупило так, что казалось, выбьет ребра. Волк стоял ровно, спокойно, всего секунду, пока волчица не исчезла между деревьев, унося волчонка. Ее тень окончательно растворилась в темных елях, он повернулся и пошел вслед за стаей. Арсений, Гриха и Семён и остальные, появившиеся у края поляны, замерли, придавленные тишиной. Они видели все и чувствовали подспудную непонятную связь. Волчице был важен и волчонок, и только, а им их дети. Никто из взрослых не мог поверить глазам. Волки ушли, приняв обратно своего детеныша и отпустили людских детей в ответ.
Семён первым шагнул к вертолёту, оглядываясь по сторонам.
— Ну и ну! — выдохнул он. — А вы чё расселись? Уходить надо!
Колян с Таней на руках, едва удержавшись на ногах, покачнулся, и Семён подхватил его под локоть.
— Ты чё падаешь, сосед? Дети, оно сюда живо! Идите рядом! Дома шкуру спущу!
Колян, приходя в себя, пробурчал.
— А я добавлю! Вы чё удумали?
Но голос задрожал, и Колян только махнул рукой.
— Пойдёмте скорее.
Арсений Самоха, оглядывая тёмный бор, прохрепел.
— Дома разберётесь, а ну двинули, пока зверьё не опомнилось.
И все, кто был на поляне, каким-то странным образом поняли, что волки не вернутся. Просто каждому отведено своё, и тайга сегодня не взяла лишнего, не сделала беды.
Когда они вернулись в дом Соломиных, морозный воздух ворвался в сени. Метель сама заглянула внутрь и не хотела отпускать ни детей, ни взрослых. Варвара и Светка сидели за столом, обнявшись, все в слезах. Они пели унылую песню, иногда молились и надеялись на чудо. Перед ними стояла наполовину пустая бутылка калиновой настойки. Семён присвистнул. От облегчения или от нелепости момента, а Колян в сердцах плюнул.
— Тьфу ты, ёк-макарёк!
Женщины повскакивали, как если бы их подбросил незримой силой, и метнулись к детям, громыхая стульями. Они хватали их за плечи, за лица, за рукава, прижимали к себе, перебивали друг друга, пытаясь до конца увериться в том, что дети и правда здесь, живые, тёплые, настоящие. Толик гладил мать по плечам.
— Ну чего ты, мам, все ж хорошо. Ну это, ну я...
Он не говорил, что девчонки сманили его в лес, не говорил про волчонка. Варвара то плакала, то прижимала сына к себе, то принималась бранить.
— Да я ж чуть Богу души не отдала. Ну что, что ты со мной делаешь, стервец?
Таня зарыдала сразу. Ленка держалась дольше, но увидев, как мать плачет, тоже дрогнула и всхлипнула. Толик чувствовал, что ноги подламываются, хотя он изо всех сил старался держаться. Мужики мялись у входа. Колян хмурился, Сенька осоловело улыбался, дурное миновало, а Семён начал было что-то рассказывать, но слова шли рваными, и он сам путался, потому что, как ни говори, объяснить, что дети уцелели, оказавшись лицом к лицу со стаей волков, было невозможно. Арсений вставил про ракетницу, мол, сигнал давал, но его никто не слушал. Гриха махнул рукой и пошёл восвояси.
— Ну вас к такой-то матери, чудаки!
Виталик Зюзя тёр отмороженное лицо и блуждал взглядом по столу. Бутылка калиновая приковывала взгляд. Семён несколько раз тряхнул головой. Пока были в лесу, ему отчётливо показалось, что среди волков вроде бы пробежал белый кот. Жирный и пушистый. В лесу отмахнулся. Мерещится. А сейчас казалось, что я правда видел. Женщины поили детей, укутанных в пледы, чаем.
— Замерзли, изголодались. Господи, что же могло случиться-то? Вы хоть понимаете?
Дети отмалчивались поначалу, но разговоры понемногу пошли, как-то хлипко. Каждый боялся сказать лишнее. Таня пыталась объяснить, как выбежала из вертолета, как положила волчонка, но слова путались, словно она рассказывала не о себе, а о ком-то далеком. Ленка прижималась к матери, все время косилась на окно, побаиваясь, что там могла показаться тень волчицы. Толик сидел сгорбленный и молчал, стараясь не ловить взгляды взрослых. Мужики тоже не смотрели друг на друга прямо. Время от времени кто-то пытался пошутить, но шутки не удавались. Тепло дома и счастливый исход, усталость навалились на людей спокойствием. В углу тихо потрескивала печь.
Разговор постепенно перешел к тому, кто виноват, кто отпустил детей, кто недосмотрел, но женщины сразу пресекли эту линию, и голос их был непривычно тверд. Светка сказала, что всех прочихвостят потом, по очереди, когда дети отойдут. Варвара добавила, что сейчас только одно важно – живые рядом. Мужики посидели молча, выпили по рюмашке, потом кто-то кивнул, другой вздохнул, и напряжение, которое еще держало стены, немного отпустило. Колян хотел накричать на девчонок, но стоило ему взглянуть на их побелевшие лица, как злость вылилась из него, будто вода из ладоней. И в этот момент вражда двух семей, давняя, привычная, живая, притихла, сжалась и прижала уши.
Колян и Семён вышли на двор.
— Ну дай сигаретку, что ли?
Колян протянул пачку. Закурили.
— Никогда такой большой стаи не видел.
Семён закашлял от дыма.
— Да признаться, я никакой вообще не видел. Так бывало одного-двух, но чтоб целая стая...
Колян кивнул.
— Что есть, то есть. Видел волчицу. На полцентнера, не меньше.
— Да может и больше. А волк ейный, так и поздоровее. Знаешь, мне показалось, что среди волков кот мелькнул. Не смейтесь только.
Колян затянулся.
— Ну, кот, не кот. Но я тоже видел. Глаза зеленющие. Странно все это. Может, заяц какой оборзевший?
Следом вышли Зюзя и Самоха.
— Ладно, мужики, хорошо, что хорошо кончается. Будет детям острастка, чтоб не шарились где ни попадя.
Колян и Семён докурили.
— Ну, пошли в избу. Я, честно говоря, жрать хочу до обморока.
Светка гладила Ленку и Таню по головам так, словно они никак не нагреются после лесного холода. Слова у нее путались. То ругала, то благодарила, то крестилась. Варвара все спрашивала Толика, чего им взбрело в голову в лес пойти. Но ребенок отвечал коротко. Семён только смотрел на сына и никак не решался сказать, что гордится им. Вроде бы и набедокурил малой, но было что-то такое отважное, сильное и пережитое, что и не каждому взрослому под силу. А с другой стороны, чудо, что так вот все обошлось. Семён зажмурился от дурных мыслей, как бы все могло повернуться.
По домам разбрелись поздно, и в окнах еще долго не гас свет. У Ширдаковых девчонки забились в одну кровать, держались за руки и не отпускали друг друга, боялись проснуться поодиночке. Таня тихо всхлипывала. Огонек лампы дрожал на стене. Ленка старалась казаться смелее, но в глазах у нее все равно стоял лес, вертолет, глаза волчицы. У Соломиных Толик лежал под одеялом с открытыми глазами и боялся моргнуть. В печке потрескивали поленья, а ему казалось, что это снег скрипит под пушистыми волчьими лапами. Варвара сидела рядом, молчала и гладила сына по ногам через одеяло.
Пережитое стерло границы и вражду, и каждое сердце жгло одна и та же мысль, что все могло обернуться иначе. Никто не говорил этого вслух, но каждый ощущал тот тонкий миг, когда тайга могла не отпустить, увидеть в детях легкую добычу. Семён вышел на крыльцо и долго смотрел в сторону бора, там еще ходили тени, но ночь была тихой, метель улеглась. Колян сел на табурет возле печи и неожиданно почувствовал, что стал старее, как если бы в один вечер прожил еще одну жизнь. Зюзя задержался у окна и слушал, как ветер поддувает в стены. И думал, что никаким людям в мире не дано понимать, почему зверь иногда оставляет человека.
---
Ерофей и Тимофей сидели у стола, тянули горячий чай из пузатого самовара и помалкивали, как водится, после долгих разговоров. Внезапно Ерофей заговорил.
— Так вот, а после, через неделю, в Вошкино полномочник из области приехал. Все облазил. Собрали людей на сход и объявили, деревеньку будут расселять. Уж волки постарались, или, наконец-то, у людишку ума прибавилось. То мне неведомо.
Тимофей грустно кивнул.
— Да уж, расселили, — он хмыкнул. — А помнишь Федю охотника?
Ерофей отставил жестяную чашку.
— Это какого Федю? Парамонова, что ли? Ну ты вспомнил. Или не Парамонова? Как там его?
— Пантелеева. Тот тоже из леса волчонка притащил. Тогда стая к самим домам подошла. В каком году это было-то?
Ерофей засмеялся.
— Да почитай с пару сотенок лет назад. Да и было то не в Вошкино, а в сибирской земле за Обью. Ну ты и тетеря. Федяй, удачливый охотник, но глупый мужик, притащил волчонка в деревню да хвастался, мол, сам вырастет. А ночью стая пришла. Так ведь чуть всей деревней Федяя не пришибли потом. Такого шороху натворили, что мама не горюй. Казаки на разборки приезжали, нагайками секли.
Тимофей кивнул с тем особым пониманием, какое бывает у стариков да у домовых. Знали они, что зверь зря не ходит, и память у него долгая.
— Да-а-а, — протянул он. — У Федяя после того ума поприбавилось, хоть на вершок.
Тут в дверь, словно его специально ждали, ввалился белый кот. Весь в инее, снег с него слетал хлопьями, как с полушубка. Он важно прошел в середину комнаты, сел, вытянул лапы и начал облизывать примороженные подушечки, но вроде вовсе не замечал двух домовых. Ерофей усмехнулся, качнув бородой.
— Тебя только здесь не хватало. Как знал, что явишься?
Кот приосанился, обвел их наглыми глазами, как хозяин, и мурлыкнул.
— Куда хочу, туда и хожу.
Тимофей почесал кудлатую голову.
— Ты глянь-ка, и волков не боишься. Небось, всю ночь по лесу шастал.
Кот гордо выпятил грудь, поджал лапы. Видно, чувствовал себя барином.
— Я коту воеводе из сибирских лесов родня, — протянул он. — Кто меня тронет?
Домовые переглянулись и прыснули смехом. Кот есть кот, язык у него длиннее хвоста. Но от появления кота стало даже веселее, как будто тонкая льдинка треснула и пустила тёплый ручеёк.
— А что? — спросил Ерофей. — Завируха-то тебя разлюбила, что ли? Неделя уже не метёт. Сколько лет шумело, а тут тишина.
Кот лениво повёл хвостом и мурлыкнул с таким видом, словно раскрывая тайну, известную только лесным тропам да высоким ветрам.
— Расстались мы с ней! Подалась к полярным местам. Надоел я ей.
Тимофей фыркнул, хлопнул ладонью по столу.
— Ну надо же! А какая у вас любовь была! Сколько ты тут? Три года? Три года и метель здесь жила, людей из домов выдувала. А теперь все. Деревню-то из-за вас расселили. Аномалия, понимаешь?
В голосе проступала удивленная досада. Кот поднялся, встряхнулся, из шерсти слетели последние иголки инея.
— Ладно, — промурлыкал он. — Отогрелся. Побегу. Меня огневка ждет в лесу.
Тимофей вытаращил глаза так, что борода зашевелилась.
— Эй, теперь что, пожар начнется? И снова по вашей, что ли, любвеобильной милости?
Но кот уже не слушал. Он озорно мяукнул, как мальчишка, что сбегает со двора, и вихрем выскочил в сени, оставив после себя едва уловимый дымок морозного воздуха. Домовые переглянулись. В этот раз тихо, с пониманием. Мир вокруг них жил своей жизнью. Тайга, волчьи тропы, где-то метель. Махнув напоследок снежным крылом, летела к Заполярью. Все надежно. Надежно и правильно, как и многие века до этого вечера. Ерофей вздохнул, подлил чаю, и они с Тимофеем долго еще сидели в тишине, слушая, как где-то далеко, в глубине зимы, от мороза трещит лес и рассказывает свою вечную, ненаписанную еще и неоконченную сказку.