Мама. Последние дни.
(воспоминания моей тёти о последних днях жизни её матери - моей бабушки)
(часть 4)
28/Х
Я не могу даже себе объяснить, почему так нужны мне эти записи - они приносят столько боли. Не знаю, может быть, это как долг перед мамой. Я каждый день приступаю к ним с обязательностью, как часовой. Состояние усталости есть и в этом году, почти такое же, т.к. время трудное, много работы, нет выходных. И всё-таки без этих записей я обойтись не могу.
...Когда мы с Колей пришли вечером, мама была в ясном сознании, весёлом, даже шутила. Мы сменили Аню [старшая невестка моей бабушки (жена её старшего сына Индрика), о которой здесь идёт речь (прим.автора)], которая сказала, что мама хорошо поела (манную кашу и кисель, сваренные Ритой). Аня уходила весело.
Не помню, как Коля смерил давление, какое оно было. Помню, как мерили температуру. Она оказалась 37,6. Мы быстро перехватили (Коля передал мне градусник, я его стряхнула, прежде чем мама меня остановила. Или намеревалась стряхнуть? Наверное, так. Коля сказал маме - 36,9. Она не поверила, потребовала показать градусник. Я была в замешательстве. Тогда Коля начал деланный скандал: “Ты что, нам не веришь?”, - и глазами приказал мне не давать, стряхнуть. Я поддержала его, стряхнула градусник. Видимо, в этот вече мы пришли раньше, потому что какое-то время после ухода Коли я была с мамой одна. Коля уложил её опять головой от двери. Я пыталась протестовать - мама лежит всё время на левом боку, получается лицом к стене. Но она настояла на таком укладывании.
Когда Коля ушёл, мама попросила принести ей свой градусник, чтобы она сама могла контролировать температуру, объяснила, где он лежит. Пришлось согласиться.
Прошло какое-то время. Вдруг мама попросила, чтобы ей перевязали ноги (они мокрые все были). Я сказала, что этого делать нельзя — это могут только врачи (до этого вечером ни разу не перевязывали). Она настаивала, рассердилась на меня: “С тобой не договоришься, позови сестру.” Сестра (та, которая дежурила вторую мою ночь) поняла всё с полуслова, туту же пошла и очень ласково и убедительно сказала маме, что вечером перевязки отменены, чтобы не травмировать рану на ноге, чтобы она быстрее заживала. Мама смирилась. Пришла Майка. На этот раз мы обе устроились в палате, чтобы не ходить лишнего. Посменно одна сидела рядом с мамой на стуле, а другая лежала на банкетке.
Обе мы были уже замученные. Майка, которая не может долго сидеть, время от времени вставала. Свет всё время был потушен, но в палате было полусветло - была лунная ночь. Мама всё время лежала лицом к стене и, как нам казалось, спала. Лишь раз она сказала Майке: “Сядь. Что ты стоишь надо мной, как чёрный ангел?”
А я даже уснула.
Для мамы, как потом оказалось, ночь была очень тяжёлая - плохо было дышать, а мы не заметили этого, этой мучительности, только обратили внимание на прерывистость дыхания. Я даже несколько раз привставала на банкетке - слушала: вдох-пауза- считаю её-всхлип, вдох - и снова пауза. И так всю ночь.
Утро последнего маминого дня выдалось ясное, солнечное. Но мама встала вялая, безразличная ко всему и очень слабая. Я посадила её, положила подушки за спину, сменила стельки (Майка понесла их стирать), прикрыла ей ноги халатом, принесла умыться. Она с трудом заставила себя помыть руки, вынула и дала мне вымыть протез, знаком показала, чтобы я его сунула в тумбочку (это было впервые). Я причесала её, но не сумела так, как надо воткнуть шпильки, она сама их воткнула. Лицо у неё обвисло, взгляд был тусклый. Я сказала: “Смотри, какой день хороший разгорается.” Она только повела глазами на окно, ничего не сказала.
Я смазала ей губы. Она всё время пила: воду, кефир, кисель - сохло во рту, рот болел. Я подтёрла тёмную лужу у неё под ногами. Всё время приходилось подтирать.
Мама сказала: “Дай книгу.” Я дала. “Очки”. Дала. Она надела очки, попыталась читать, но задремала. Руки слабые, книга поползла по коленям, я её придержала, хотела убрать. Мама очнулась, книгу не отдала. Снова попыталась читать, снова задремала. Стали падать очки, а она сама клониться в бок. Я подсела рядом, поставила руку ей за спину, снова попыталась взять книгу. Снова она очнулась, снова не отдала. Так продолжалось какое-то время. Наконец я решительно сказала: “Я уберу очки, а то упадут, разобьются, не сможешь читать.” Очки позволила снять, но книгу не отдала. Я решилась и взяла книгу, сказав, что она может упасть и будет больно. Взяла. Так мы и сидели, я подпирала её плечом, пыталась уложить, но мама отказалась.
Пришли мерить температуру. Я поняла, что никаким способом не смогу взять у мамы градусник, пока она на него не посмотрит. Она вынула его сама, стала смотреть, а руки не держат, дрожат. Сказала: “Не могу. Посмотри.” Я взяла градусник, к счастью, температура оказалась нормальной. Я сказала, мама не поверила. Тогда я дала ей градусник, поддержала руку, она увидела.
Потом, видимо, перестилали простынь, т.к., когда вошёл дежурный врач, мама сидела уже ближе к спинке кровати. Он вошёл и спросил маму: “У вас часто повышается вечерняя температура?” Я поспешно с напором сказала: “Вчера была нормальная”, - мигнула ему. Он не сразу, но понял, стал довольно неловко выкручиваться, подсел. “А сегодня как?” Мама сказала, взглянув на меня: “Нормальная, если меня не обманывают.” Я возразила: “Ты же сама видела.” Врач ещё что-то поговорил и ушёл.
Принесли лекарство. Мама отказалась их пить - больно глотать. Я пошла к сестре, сказала, та ответила: “Попросите как-нибудь”, - но мама пить их отказалась, я не стала настаивать.
Когда мы приподнимали маму, я обратила внимание на то, больше гораздо стало тёмных пятен на ягодицах. Там тоже всё мокро: кровать, рубашка.
Пришёл сменить меня Коля, чтобы дежурить утром, а потом прийти самому в ночь. Я должна была сменить его в 5 часов вечера.
Как прошёл этот день дома не помню совершенно.
29/Х
В 3 часа дня позвонил Коля и попросил сварить и принести маме кашу и кисель, потому что она ничего не может есть. Состояние мамы было прежним, температура не повышалась.
Я бросилась в кухню (дома никого не было), стала варить. Всё из рук валилось - заспешила. Сварила, упаковала, быстро собралась и пошла.
Когда пришла в больницу, в спешке пролила часть киселя на подзеркальник, пришлось спешно затирать (газетой).
Сменила Колю. Мама сидела, встретила меня безразлично. Коля ушёл, она попросила уложить её. Я уложила - опять головой к окну, лицом к стенке. Мама затихла. Пришёл Индрик, сел на банкетку читать, а я вышла покурить.
В 5 часов мама забеспокоилась, попросила кружку. (Есть она отказалась), жаловалась на темноту и боль в правом боку. Я кружку дала, она поставила её у лица на кровать, шепнула: “Опять, наверное, невралгия.” (правая сторона межрёберье). Она попросила позвать сестру. Я сходила, позвала (дежурила полная сестра, которая была в первую мою ночь). Сестра пришла, спросила: “Что, Евгения Ивановна?” Мама пожаловалась на боль в боку, но очень тихо, я сказала, в чём дело. Сестра постояла над ней, потом сказала, что, видимо, пора делать укол и ушла за шприцем.
Пришла со шприцем, подтянула рукав, сделала укол. Через некоторое время я наклонилась к маме, спросила - не лучше ли? Она ответила, что получше, я, было, успокоилась. Но через некоторое время мама опять забеспокоилась, опять появилась тошнота. Я наклонилась над ней, спросила: “Болит?” Она шепнула: “И тошнит.” - “Ты врачу говорила, что бок болит?” - “Говорила” - “Ну и что?” - “Она мимо ушей пропустила.” - “Попить дать?” - “Нет.”
Я ещё посидела, мама всё беспокоилась. Я пошла к сестре, сказала. Та ответила, что укол должен был уже подействовать. Снова она подошла к маме, постояла, ушла.
В 6 часов мама вдруг приподнялась резко; шепнула: “Подними меня!” Я бросилась к ней, села за спиной её, подставила руку и плечо. Мама задыхалась. Я крикнула Индрику: “Сестру”, - он выскочил в коридор. Мама шепнула: “От тебя табаком пахнет.” Я сделала движение, чтобы отодвинуться, а она порывисто: “Нет. Не уходи.” Вбежала с Индриком нянечка Валя. Я попросила её позвать сестру, а Индрика помочь мне подсунуть подушку между моей рукой и маминой спиной. Подсунули, стало чуть легче её держать. Прибежала сестра и бросилась вызывать дежурного врача.
Мы решили поудобнее устроить маму. Индрик сложил подушки и одеяло к стене, потом я осторожно посадила маму, сама так и осталась рядом на кровати.
Пришёл врач (дежурный невропатолог), подсел, смерил давление, оказалось 110/70. Я ждала, и, видимо, так посмотрела на него, что он не сумел скрыть и глазами ответил, что дело плохо. Он ушёл, ничего не сказав. Снова пришёл с сестрой, велел вколоть морфий с атропином, вышел, Индрик пошёл за ним. Сделали этот укол, потом ещё что-то. Мама закрыла глаза, дышала тяжело. Снова пришёл врач, снова мерил давление, оказалось 120/70. Он как будто ушёл, удовлетворённый. Индрик вернулся, я вышла в коридор, увидела врача, попросила не говорить громко про морфий, т.к. мы скрывали от мамы, что ей колют наркотики. Он ответил, что ведь это для расширения сосудов. Я сказала: “Всё равно, она ведь всё понимает.” Ушла курить, а когда возвращалась, увидела, что врач в сестринской говорит по телефону.
Когда вошла в палату, увидела, что около мамы стоит сестра со шприцем, а Индрик никак не может освободить левую руку мамы от рукава халата. Сестра попросила меня сделать это, я подошла. Мама полулежала на подушках, опершись ладонями о кровать. Я попыталась снять осторожно рукав, не получилось, тогда мама стала мне помогать. Это было последнее её сознательное движение.
Я пропустила. Когда сестра подошла с самым первым уколом, она хотела, чтобы не беспокоить маму, сделать его в ягодицы, откинула одеяло и рубашку и только махнула рукой - все ягодицы были в чёрных пятнах.
И ещё. Когда мы посадили маму, она сказала: “Попала я в переплёт...”
Сделали ещё укол. В палате погасили свет - только из двери светило. Пришла нянечка Валя с ещё одной женщиной, принесли кислородную подушку, но без нагубника. Прикрыли шланг марлей, дали маме дышать. А губы у мамы растресканные, шланг, видимо, причинял боль. Дышала мама кислородом мало, потом отказалась, отвела губы от шланга.
Я включила настольную лампу, прикрыла её полотенцем. В палате почти никого не было. Мама задремала. Я сидела на стуле напротив неё и с ужасом прислушивалась к дыханию: какие-то всхлипы - потом 13–14 трудных вдохов - пауза (считаю до 30) - снова всхлипы.
Подошёл врач, взял её руку - посчитал пульс. Сказал, что она уже уснула, вышел.
Я тоже. Индрик сидел в коридоре. (Не помню, когда, но я долго ждала, когда врач кончит говорить по телефону. Всё ходила по коридору и ждала, а он говорил, говорил, говорил, как потом оказалось, консультировался с завотделением.) Я спросила у него, что сказал врач. Он ответил, что он не может сам разобраться, т.к. он невропатолог, но говорит, что это скорее всего инфаркт с отёком лёгких. Я спросила - вызывать ли Колю. Врач ушёл на полчаса в другой корпус. Я вошла в палату. Опять села против мамы. Подозвала меня татарочка-больная, показала знаками (почти не говорила по-русски), чтобы я обмотала марлей ложку и смочила марлей рот. Я так и сделала. Мама спала, рот был открыт. Так я и сделала. Дыхание у мамы было таким же.
В 8.30 я решила позвонить Коле. Позвонила. Подошла Рита, я попросила её разбудить Колю, сказала, сто у мамы инфаркт. Коля подошёл, сказала и ему. Вскоре он подошёл, сменил меня у мамы, я вышла. Курили с Индриком в подъезде, где я давно уже обратила внимание на серые брезентовые носилки, но только сейчас поняла их назначение.
Потом стояли на лестнице, ждали врача. Он пришёл в 10.30, чтобы измерить давление. Не глядел на нас, прошёл в палату, Коля вышел. Стояли втроём, ждали, договорились, что Коля сейчас переговорит с врачом (чтобы ему не нужно было говорить с нами, со всеми). Врач вышел и подошёл ко мне. Тогда я его спросила - что? (Да, до этого мимо нас, не взглянув, прошла из палаты сестра, мы поняли, что всё совсем плохо). Врач сказал, что давление падает. Я, а потом и братья, попросили его быть откровенным, т.к. мы всё понимаем, не нужно ничего скрывать и смягчать. В этот момент пришла Майка, которая ещё ничего не знала. Врач сказал, что если не удастся поднять давление, то — это всё, и снова ушёл звонить, а Коля пошёл в палату.
Потом Коля вышел с врачом и они, все вместе, стали уговаривать меня уйти. Врач говорил, что мама не очнётся больше, что сейчас они испробуют последнее средство - преднизолон. Если давление не поднимется, то это конец. Они уговорили меня уйти. Я подошла к открытым дверям палаты и в последний раз посмотрела на маму. Она всё так же сидела, откинувшись на подушки, с запрокинутой головой.
Мы вышли. И только, выйдя, на дорожке сада, я осознала, что это конец и стала молить бога, чтобы мама умерла, не приходя в себя. Так и вышло. Мы ушли из больницы в 11.30 [имеется в виду 23.30 (прим.автора)]. Мама умерла в 2.05 ночи (в час моего рождения).
А дальше я увидела её только в гробу - неузнаваемую с плохо промытыми и совсем не так как всегда причёсанными волосами.
Мама моя, прости меня!
Мама моя, помоги мне!
Услышь меня и пожалей.
Чем мне заполнить ту пустоту, которая образовалась с твоим уходом? Где найти мне твоё тепло, твоё понимание?
Прости меня!
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; февраль, 2026 года)