✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Стеклодув и тишина (длинная притча)
Знаешь, есть на свете такие истории, которые рассказывают не для того, чтобы чему-то научить. Их рассказывают, чтобы в комнате стало теплее. Чтобы за окном, даже если там воет февральская вьюга и ветер бросает в стекло пригоршни сухого снега, вдруг послышался далекий колокольчик. Чтобы тот, кто слушает, отложил на минуту свои заботы, как тяжелую ношу, и просто выдохнул. Вот об одном таком вечере я и хочу тебе поведать. Или не о вечере, а о жизни одного человека. А может, и не о жизни вовсе, а о том, как из тишины рождается свет. Садись-ка поудобнее. Представь, что за окнами твоего дома уже не городской шум, а густой, синий сумрак, и где-то далеко-далеко, за лесом, догорает холодная заря. Слышишь? Дрова в печи потрескивают, пахнет смолой и яблоками... Вот-вот, так и начнем.
В одном маленьком городе, затерянном среди холмов так глубоко, что даже железная дорога обходила его стороной, жил стеклодув. Город назывался Углич, или не Углич, а, скажем, Светицкий Посад. Впрочем, какая разница? Важно не название, а то, что в этом городе время текло не так, как в столицах. Оно не бежало, спотыкаясь о трамвайные рельсы и вывески магазинов, а тягуче лилось, как густой мед в январскую стужу. Оно застывало в узорах на окнах, пряталось в мохнатом инее на ветках и просыпалось только вместе с первыми петухами.
Стеклодува звали Егором. Был он человеком уже немолодым, с лицом, изрезанным глубокими морщинами - не теми морщинами, что оставляет злость или вечная озабоченность, а теми, что похожи на лучики от солнца, которые разбегаются от уголков глаз, когда человек часто и подолу улыбается своим мыслям. Глаза у него были светлые, выцветшие до такой прозрачной голубизны, какая бывает у неба поздним вечером, когда солнце уже ушло, но тьма еще не наступила. Руки - большие, в мелких, будто въевшихся в кожу, шрамах от ожогов и порезов, но при этом удивительно нежные, когда он брал в них стекло. Он обращался с расплавленной массой так, как иная мать обращается с новорожденным - боясь сделать больно, но уверенно.
Жил Егор на самой окраине, в небольшом деревянном доме, который сам же и срубил много лет назад. Дом этот не казался богатым, но был крепким и ладным. Ставни он красил в синий цвет, тот самый, что напоминал ему о вечернем небе, а на крыше у него жил деревянный петух, которого он тоже вырезал сам. Петух этот, правда, не пел, но зато всегда поворачивался по ветру, и Егор, выходя поутру во двор, здоровался с ним, как со старым знакомым.
Главным же чудом в его доме была мастерская. Она занимала почти всю нижнюю часть дома, и окна в ней были большими, чтобы света хватало. Но свет там был особый. Он рождался не только от солнца, но и от огня. Посреди мастерской стояла печь. Не простая, а горновая, сложенная из особого огнеупорного кирпича, который Егор сам привозил из-за холмов много лет назад. В жерле этой печи всегда, даже летом в самую жару, гудело тихое, ровное пламя. Оно лизало огнеупорную глину и плавило в специальных горшках стекло - простую смесь кварцевого песка, соды и извести. Но для Егора это была не просто смесь. Это была душа будущих вещей.
Помнишь это чувство, когда смотришь на огонь и не можешь оторваться? Вот в мастерской у Егора было именно так. Пламя жило своей жизнью. Оно то затихало, становясь прозрачно-голубым, почти невидимым в дневном свете, то вдруг вспыхивало золотыми и алыми языками, выплевывая искры, которые тут же гасли, не долетев до холодного каменного пола. Запах там стоял особенный - горячей пыли, металла и чего-то древнего, как сама земля.
Но самое удивительное было даже не в печи. Самое удивительное было на полках, которые тянулись вдоль всех стен от пола до потолка. На них стояли стеклянные звери. Тут тебе и лисицы с хитрыми мордочками, и медведи, которые, казалось, вот-вот переступят с лапы на лапу, и птицы с прозрачными крыльями, в которых играл свет, и рыбы с чешуей, переливающейся всеми цветами радуги. Были там и просто сосуды - кувшины, вазы, графины - но каждый из них тоже был живым. Один графин походил на цаплю, стоящую на одной ноге, другой - на распускающийся бутон, а третий - на волну, замершую в самом своем красивом изгибе. И все это добро не пылилось. Егор брал каждую вещь в руки, сдувал с нее невидимую пылинку и ставил на место, словно разговаривая с ней.
И вот что удивительно: при таком богатстве, при такой красоте, Егор жил бедно. Очень бедно. Одежда его была вся в заплатках, сапоги он подшивал три раза, а ел в основном кашу да хлеб со своего огорода. Зверей своих он не продавал. Во всяком случае, чужим. Если приходил кто-то из соседей и просил: «Егор Лексеич, сделай мне, пожалуйста, кружку, чтобы свет сквозь нее проходил, как сквозь речную воду», Егор кивал, делал и денег не брал. Говорил только: «Пей на здоровье. Водичка в ней вкуснее будет». А если какой-нибудь купец заезжий, прослышав про диковинного мастера, являлся с тугим кошельком и требовал: «Сделай мне, мастер, пару павлинов, чтобы хвосты золотом горели, да вазу, каких свет не видывал, я заплачу!» - Егор вежливо, но твердо отказывался.
Купец удивлялся, сердился, накидывал цену, но Егор только качал головой и смотрел куда-то в сторону, на свои стеклянные игрушки, которые тихо светились в полумраке. «Не про то ты, мил человек, говоришь, - отвечал он наконец. - Это я не для денег делаю. Это я для души делаю. А душу продавать - себе дороже станет». Купец плевался, называл его юродивым и уезжал ни с чем. А Егор вздыхал с облегчением, садился к печи и долго смотрел на огонь, пока тот не успокаивал его смятенное сердце.
И вот как-то раз, глубокой осенью, когда дожди размыли все дороги и городок погрузился в сырую, промозглую тишину, в дом к Егору постучали. Стук был негромкий, робкий, его почти не было слышно за шумом ветра, который рвал последние листья с тополей. Егор отложил длинную стеклодувную трубку, вытер руки о холщовый фартук и пошел открывать.
На пороге стояла девочка. Лет двенадцати, не больше. Худенькая, с острыми коленками, выглядывающими из-под мокрого подола старого пальто. Светлые волосы выбились из-под капюшона и прилипли ко лбу. Она вся дрожала, мелко-мелко, как осиновый лист, и сжимала в руках какую-то холщовую сумку.
- Здрасьте, - сказала она тихо, и голос ее дрожал вместе со всем телом. - Дяденька, вы стеклодув Егор будете?
- Ну, я, - ответил Егор и, недолго думая, шагнул в сторону, распахивая дверь шире. - Чего ж ты на холоде стоишь? Заходи скорее, простынешь ведь.
Девочка переступила порог и оказалась в мастерской. Глаза ее тут же расширились. Она забыла про дрожь, про холод, про мокрые ноги. Она смотрела на полки. На стеклянных зверей. На огонь в печи. На длинные, причудливые тени, которые плясали на стенах. Она сделала несколько шагов внутрь, и мокрые следы ее ботинок остались на каменных плитах пола.
- Ой... - только и выдохнула она.
Егор прикрыл дверь, задвинул тяжелый засов. Подошел к печи, открыл заслонку и подбросил еще пару поленьев. Огонь загудел веселее, впуская в комнату волну сухого жара.
- Снимай пальто-то, - сказал он мягко. - Вон на ту лавку клади. Просохнет. Садись ближе к огню, грейся. А я чай поставлю. Видать, издалека ты?
Девочка послушно, словно во сне, скинула мокрое тяжелое пальто, оставшись в тонком, штопаном-перештопанном платьице. Она присела на краешек лавки, протянув к огню худые, посиневшие руки. Тени заплясали на ее лице, делая его то старше, то совсем еще детским.
- Из Заречья я, - сказала она. - Это за лесом, верст десять будет.
- Знаю Заречье, - кивнул Егор, наливая в чугунный чайник воды из ведра. - Там у вас церковь старая, деревянная, говорят. Красивая. Давно хотел сходить посмотреть, да все руки не доходят. А как звать-то тебя, Зареченская гостья?
- Аней, - ответила девочка и вдруг, спохватившись, развязала свою холщовую сумку. - Дяденька Егор, я к вам за делом. Вот.
Она вытащила из сумки что-то, завернутое в несколько слоев тряпицы. Руки ее все еще дрожали, но не столько от холода, сколько от волнения. Она развернула тряпицу и протянула Егору осколки. Это было стекло. Не простое оконное, а тонкое, цветное. Когда-то это был, видимо, небольшой кувшинчик или стаканчик небесно-голубого цвета, с нанесенным на него серебряным узором - веточкой с какими-то диковинными цветами. Теперь от него осталось три крупных осколка и с десяток мелких, похожих на ледяную крошку.
Егор взял осколки в руки. Они были холодными и острыми. Он повернул их к свету, и голубизна ожила, заиграла на его ладони. Серебряная веточка, разорванная линией скола, казалась раненой.
- Это мамин был, - тихо сказала Аня, глотая слезы. - Бабушка рассказывала, что его еще ее бабушке дарили. Он всегда на самом видном месте стоял. Мама говорила, что он не простой, что в него свет по-особенному падает, и когда на него смотришь, то на душе покойно делается. А я… я дура…
Она всхлипнула и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись от беззвучных рыданий.
- Я пол мыть взялась, хотела маме сюрприз сделать, пока она на работе. Ведро с водой поставила на табуретку, а сама тряпку полоскала. И задела локтем. Оно упало и разбилось. Вдребезги. Я так испугалась! Я думала, меня мама убьет. Она по нему очень скучала, когда тяжело ей было. Она на него смотрела и легче ей становилось.
Она отняла руки от лица. Оно было мокрым от слез, глаза красные, нос распух.
- Я все осколки собрала, до последнего. Думала, может, склеить можно. А соседка тетя Глаша сказала: «Что ты, девка, склеишь? Все равно шрамы останутся. Его только один человек починить может - стеклодув Егор из Посада. Он с огнем и стеклом дружит, у него все живое. Сходи, попроси. Может, он и согласится. Только далеко идти, страшно одной». А мне не страшно. Я очень боюсь, что мама расстроится. Она и так устает сильно, а тут я…
Егор слушал молча. Он снова посмотрел на осколки. Потом перевел взгляд на девочку. В ее глазах была такая мольба, такая отчаянная надежда, что у него защемило сердце.
- Понимаешь, Аня, - сказал он наконец, осторожно подбирая слова. - Стекло - оно ведь как живое. Его склеить можно, конечно. Есть у меня клей особый, на рыбьем пузыре. Осколки сложить, подержать - они и срастутся. Только…
- Что? - испуганно спросила Аня.
- Только шрам на всю жизнь останется, - вздохнул Егор. - Тетя Глаша твоя права. Даже если я очень постараюсь, гладким оно уже не будет. Сквозь трещину свет будет иначе проходить. Ты его увидишь. И мама твоя увидит. И всегда будет помнить, что он разбитый. А память эта, она как заноза. Вроде и не болит сильно, а задеть - ноет.
Аня всхлипнула еще горше. Надежда в ее глазах погасла, уступив место отчаянию.
- Значит, нельзя? - прошептала она. - И мама теперь будет плакать?
Егор поставил чайник на конфорку, придвинутую к самому жерлу печи, и присел рядом с девочкой на корточки. Он взял ее холодную, дрожащую ладошку в свои большие, теплые руки, покрытые сеткой мелких шрамов.
- Погоди убиваться-то, - сказал он с мягкой улыбкой, от которой морщинки у его глаз собрались в знакомые лучики. - Я не сказал, что нельзя. Я сказал, что склеить - не дело. Есть другой способ.
Аня перестала всхлипывать и подняла на него мокрые глаза, полные новой, робкой надежды.
- Какой?
- Ты знаешь, откуда стекло берется? - спросил Егор вместо ответа.
- Ну... из песка, наверное, - неуверенно сказала Аня.
- Верно, - кивнул Егор. - Из песка. Из самого простого, речного или горного. Я его с берегов нашей речки беру. Он там белый, чистый, как сахар. Смешиваю его с содой, с известью и ставлю в печь в огнеупорном горшке. И там, в огне, этот песок плавится, становится жидким, как вода, только горячей воды ты в жизни не видела. И вот из этой огненной воды я и делаю свои игрушки.
Он встал, подошел к верстаку и взял длинную металлическую трубку. Один конец у нее был деревянный, для губ, а другой - металлический, чуть расширенный.
- Видишь? - он показал трубку Ане. - Это моя главная помощница. Я макаю ее в расплавленное стекло, набираю каплю на кончик, дую в нее, и она раздувается, как мыльный пузырь. Только не лопается, а застывает в форме. И я могу этому пузырю придать любой облик. Могу вытянуть шею, могу сделать ножку, могу вдавить бока.
Он говорил об этом так, словно творил величайшее в мире чудо. Впрочем, для него так оно и было.
- Твой кувшинчик, - продолжил Егор, возвращаясь к теме, - он сделан точно так же. Много-много лет назад. И в нем, в этом кусочке стекла, так и остался тот самый огонь, что его когда-то расплавил. И руки мастера, что его делал. И даже, может быть, его дыхание, потому что он в него дул. Понимаешь? Это не просто вещь. Это застывшая история.
- Понимаю, - шепотом ответила Аня. - Поэтому его нельзя просто склеить?
- Именно, - подтвердил Егор. - Потому что склеить - значит поставить заплатку на историю. А я предлагаю другое. Давай мы с тобой сейчас, вместе, расплавим эти осколки. Вернем их обратно в огненную воду, в то самое состояние, в котором они были много лет назад. И из этой воды, в которой уже есть и память о старом кувшинчике, и память о маминой любви к нему, и твои слезы, и твой страх, и твоя любовь к маме, и мои руки, - из этой воды мы сделаем что-то новое. Может быть, не кувшинчик. Может быть, что-то другое. Но это будет вещь с той же душой, но с новой судьбой. И в ней не будет шрама. В ней будет новая жизнь.
Аня слушала, затаив дыхание. Она даже не сразу поняла до конца, что он предлагает. Но слова его лились в нее, как тот самый чай, который вот-вот должен был закипеть, и ей становилось тепло и спокойно.
- А так можно? - спросила она с благоговейным ужасом. - А он не обидится? Ну, кувшинчик?
Егор рассмеялся негромким, добрым смехом.
- Стекло не умеет обижаться, Аня. Оно умеет только светиться, если свет на него падает. Или не светиться, если темно. А наша с тобой задача - сделать так, чтобы света в нем стало больше. Чтобы мама твоя, глядя на новую вещь, не вспоминала о том, что разбилось, а радовалась тому, что есть. И помнила, какая у нее дочка заботливая, что через весь лес пришла, чтобы ей радость вернуть. Согласна?
Аня часто-часто закивала, боясь, что он передумает.
- Тогда давай-ка пить чай, - сказал Егор, заметив, что чайник закипел и начал поплевывать кипятком на раскаленную конфорку. - С малиновым вареньем. У меня свое, лесное. Согреешься как следует, а там и за работу. Это не быстрое дело. Надо печь подогнать, стекло сготовить. Тут спешка не нужна. Тут душа нужна.
Они пили чай из простых глиняных кружек. Чай был горячий, терпкий, пах дымом и малиной. Аня грызла твердый баранок, макая его в варенье, и смотрела на огонь. Ей казалось, что она попала в какой-то другой мир, где нет места суете, где время течет медленно и все вещи говорят на своем, беззвучном языке.
А Егор рассказывал ей про стекло. Про то, как в старину умельцы делали смальту для мозаик, про то, как венецианцы варили самое тонкое в мире стекло на острове Мурано и никому не выдавали секретов, про то, как русские мастера на заводах под Петербургом создавали такие вазы, что в них можно было увидеть всю глубину северного неба. Говорил он просто, без зауми, но так увлекательно, что Аня забыла про все на свете.
Наконец, когда чайник опустел, а за окнами совсем стемнело, Егор поднялся.
- Ну, - сказал он, - пора и честь знать. Ты, Аня, садись вон на тот стул, в уголке, чтобы искра случайно не залетела. И смотри во все глаза. И слушай. Стекло любит, когда на него смотрят. И когда его слушают.
Он надел свои старые, закопченные рукавицы, взял длинный металлический прут - баночку, как он его называл, - и подошел к печи. Открыл заслонку. Жар оттуда хлынул такой силы, что Аня невольно зажмурилась. Когда она открыла глаза, то увидела, как Егор ловко орудует баночкой, зачерпывая из горшка расплавленную массу. Она была похожа на густой, тягучий мед, только светящийся изнутри оранжево-желтым светом.
Потом он взял те самые осколки. Один за другим, с помощью длинных металлических щипцов, он опускал их в этот огненный шар на конце баночки. Осколки шипели, трещали, но не хотели таять. Казалось, они сопротивляются.
- Не хотите, старые? - приговаривал Егор, как будто разговаривал с живыми существами. - Понимаю. Привыкли вы к своей форме. Да только жизнь-то не стоит на месте. Надо и вам меняться.
Он снова сунул баночку с налипшими осколками в самое жерло печи и начал медленно вращать ее, чтобы жар обнимал стекло со всех сторон. Аня смотрела, затаив дыхание. Она видела, как края осколков начинают оплавляться, становятся круглыми, как тают ледышки на солнце. Серебряная веточка, та самая, что украшала кувшинчик, сначала почернела, а потом и вовсе исчезла, сгорев в пламени. Ане стало на миг грустно, словно прощалась с чем-то дорогим. Но она вспомнила слова Егора и промолчала.
И вот, наконец, вся масса на конце баночки стала единой. Это был уже не комок с осколками, а один большой, тягучий, ослепительно яркий сгусток огненной воды. Он переливался не только оранжевым, но и голубым, и даже фиолетовым по краям.
- Готова, - удовлетворенно сказал Егор. - Вся память в ней теперь. И старая, и новая.
Он вынул баночку из печи и быстро, пока стекло не застыло, поднес ее к металлическому столику. Потом он взял стеклодувную трубку и ловко, одним движением, перенес на нее этот раскаленный комок. Теперь комок висел на конце трубки.
Егор сел на специальное деревянное сиденье, похожее на качели, упер трубку в подставку на подлокотнике, поднес мундштук к губам и начал дуть. Осторожно, несильно, но ровно. Аня увидела, как комок на конце трубки начал раздуваться. Он рос, светлел, становился прозрачнее. Егор то дул, то зажимал отверстие пальцем, чтобы воздух не выходил, то снова нагревал стекло в печи, то раскатывал его на металлической плите, придавая форму.
Это было похоже на волшебство. Из бесформенной огненной массы, из этих жалких осколков, на глазах у Ани рождалось что-то новое. Егор работал молча, сосредоточенно, но на губах его блуждала та самая светлая улыбка. Каждое его движение было точным и плавным. Он не спешил, он танцевал со стеклом, и стекло отвечало ему покорностью.
Аня смотрела на его руки. Большие, мозолистые, в шрамах, они двигались с такой нежностью, словно гладили котенка. Она смотрела на его лицо, освещенное снизу отсветом печи, и видела в нем такую глубокую сосредоточенность и такое же глубокое счастье, каких не видела никогда в жизни. Ее мама, когда возвращалась с работы, была всегда усталой и озабоченной. Соседи вечно ругались или жаловались на жизнь. А этот старый человек в закопченном фартуке был счастлив просто оттого, что держал в руках кусочек огня и превращал его в красоту.
- Смотри, Аня, - вдруг сказал Егор, прерывая молчание. - Сейчас будет самое главное.
Он еще раз нагрел стеклянный пузырь на трубке, потом вынул его и, вместо того чтобы продолжать дуть, начал быстро вращать трубку вокруг своей оси. Расплавленное стекло, подчиняясь центробежной силе, начало расплющиваться, расширяться в стороны, превращаясь в тонкий, почти невесомый диск.
- Это называется «раскрыть розу», - пояснил Егор, не прекращая вращения. - Если поймать момент, стекло само покажет, кем оно хочет стать.
И оно показало. На глазах у Ани огненный шар превратился в большой, прозрачный, чуть волнистый по краям цветок. Он был небесно-голубого цвета, того самого, что был у старого кувшинчика, но теперь этот цвет струился от центра к краям, становясь то гуще, то прозрачнее, и в глубине его вдруг вспыхнули и замерли золотые искорки - может быть, остатки той самой серебряной веточки, сгоревшей в огне.
- Ой... - только и смогла выдохнуть Аня. - Это роза? Стеклянная роза?
- Похожа, - улыбнулся Егор, любуясь своим творением. - Только не простая. Лепестки у нее никогда не завянут. И свет в ней будет играть всегда по-разному. Утром - одним, вечером - другим.
Он аккуратно отколол готовый цветок от трубки специальным инструментом и положил его в печь для отжига, где стекло должно было медленно остывать, чтобы не лопнуть от перепада температур. Там, в темноте печи, роза светилась мягким, теплым светом, как настоящая.
- Теперь ей надо отдохнуть, - сказал Егор. - До утра. А утром я ее достану, отшлифую края, чтобы не порезаться, и можешь забирать.
Аня сидела, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как по щекам у нее снова текут слезы. Но это были не те горькие, отчаянные слезы, с которыми она пришла. Это были слезы благодарности и какого-то неведомого ей доселе счастья. Она плакала оттого, что в мире есть такая красота. Оттого, что какой-то чужой старик пожалел ее и сделал для нее такое чудо. Оттого, что завтра она принесет это чудо маме.
Егор подошел, сел рядом и, как в начале, взял ее за руку.
- Видишь, - сказал он тихо. - Ничего не пропало. Ни любовь твоей мамы, ни память бабушки, ни твой страх, ни твоя надежда. Все это теперь здесь, в этом цветке. Стекло все помнит. Оно впитало и огонь, и твое дыхание, пока ты смотрела. Оно стало больше, чем было. Оно стало живой историей вашей семьи, только в новом обличье. Так что ты маме не рассказывай, что я тут наделал. Скажи просто: «Я отнесла его к мастеру, и он его вылечил». Так оно и будет. Вылечил огнем.
В эту ночь Аня осталась у Егора. Куда идти в такую темень по размытым дорогам? Егор постелил ей на лавке в горнице, дал чистую холщовую простыню, пахнущую сухими травами, и пуховую подушку. Аня уснула мгновенно, как только голова коснулась подушки, и спала без снов, крепко и спокойно, как может спать только тот, кто знает, что самое страшное уже позади.
А Егор еще долго сидел в мастерской у печи. Он смотрел на огонь, на остывающую в печи розу, и думал о чем-то своем. О чем думают старые мастера долгими осенними ночами? Может быть, о своей жизни. Может быть, о тех, кого уже нет рядом. Может быть, просто слушают тишину.
Утром Аня проснулась от запаха свежего хлеба. Егор уже хлопотал у печки, доставая румяные караваи, которые, оказывается, поставил тесто еще с вечера. За окном было серо, но дождь кончился, и в разрывах туч проглядывало бледное, осеннее небо.
- Проснулась, соня? - улыбнулся Егор. - Умывайся, завтракать будем. А там и розу твою достанем.
После завтрака они вместе открыли печь для отжига. Егор, вооружившись войлочным кругом и пастой, отшлифовал края цветка, пока они не стали идеально гладкими, и протер его мягкой замшей. Роза засияла в его руках всеми оттенками голубого. На свету внутри нее действительно играли золотые искры, и казалось, что она вот-вот раскроется еще больше, впуская в себя солнечный луч.
- Держи, - сказал Егор, протягивая ее Ане. - Это теперь твое. Вернее, ваше с мамой.
Аня взяла розу обеими руками. Та была прохладной и гладкой, как речная галька. И невесомой, как лепесток настоящего цветка. Она прижала ее к груди и посмотрела на Егора с такой благодарностью, что он даже смутился и отвел глаза.
- Дяденька Егор, - спросила она тихо. - А сколько я вам должна? У меня денег нет, но я могу потом принести, ягоды летом соберу, или мама заплатит, когда получит расчет...
Егор нахмурился.
- Обижаешь, Аня, - сказал он строго. - Разве за такое берут деньги? Я же не купец какой. Я мастер. Я душу в это вложил. И ты свою вложила, когда смотрела и переживала. Значит, это наше общее. А общее - оно денег не стоит. Иди с Богом. И маме своей передавай от меня низкий поклон. Скажи, что Егор из Посада кланялся и здоровья ей желает.
Аня порывисто обняла его за шею, чмокнула в щеку, пахнущую дымом и хлебом, и, не дав ему опомниться, выбежала на крыльцо. Егор вышел следом, проводить. Она бежала по мокрой дороге, прижимая к груди заветный сверток, и ее худенькая фигурка становилась все меньше и меньше, пока не скрылась за поворотом.
Егор постоял еще немного, посмотрел на небо, на мокрые крыши домов, на своего деревянного петуха, который, как обычно, повернулся клювом к ветру. Вздохнул, улыбнулся чему-то своему и пошел в мастерскую. Работа ждала.
Прошло несколько лет. В Светицком Посаде ничего особенно не изменилось. Так же скрипели ставни на ветру, так же пахло печным дымом по вечерам, так же старухи сидели на завалинках и обсуждали новости. Егор постарел. Морщин на лице прибавилось, волосы стали совсем белыми, как кварцевый песок, с которым он работал. Руки его, правда, по-прежнему были тверды и нежны со стеклом, но спину иногда стало прихватывать, и зрение уже не то. Он все реже брался за сложные заказы, больше возился с мелочью - бусинами, пуговицами, маленькими зверьками, которые все так же стояли на его полках и радовали глаз.
Про Аню он вспоминал иногда. Думал, как она там, выросла ли, помнит ли его? Может, и забыла. Дело молодое. Но стеклянная роза, которую он сделал тогда, грела ему душу. Он знал, что она живет где-то, светится, хранит в себе ту самую историю. И этого ему было довольно.
И вот как-то поздним вечером, в такую же промозглую осеннюю пору, когда за окнами выл ветер и барабанил дождь, в дверь его дома снова постучали. Егор к тому времени уже закончил работу, сидел у печи с книгой и только собрался ложиться спать. Стук был негромкий, но настойчивый. Он вздохнул, накинул тулупчик и пошел открывать.
На пороге стояла девушка. Лет семнадцати-восемнадцати, стройная, ладная, в теплом платке, из-под которого выбивались светлые волосы. В руках она держала какой-то сверток. Егор вгляделся в ее лицо и ахнул про себя. Конечно, это была Аня. Только повзрослевшая, похорошевшая. Глаза у нее стали такими же светлыми и чистыми, как у той девочки, которая тряслась от холода на его пороге много лет назад, но теперь в них прибавилось спокойной уверенности и мягкого света.
- Здравствуйте, дяденька Егор, - сказала она тихо, улыбаясь той самой улыбкой, которую он помнил. - Не узнаете?
- Анечка! - обрадовался Егор. - Господи, какими судьбами? Заходи, заходи скорее, не стой на холоде!
Он впустил ее в дом, помог снять мокрый платок. Она прошла в мастерскую, и все так же, как в первый раз, остановилась, оглядывая полки со стеклянными зверями. Только теперь в ее взгляде не было испуганного благоговения, а было теплое узнавание, как при встрече со старыми друзьями.
- А у вас тут все так же, - сказала она. - И огонь горит, и лисички на полках сидят. И петух на крыше, наверное, все еще по ветру вертится?
- Вертится, - засмеялся Егор. - Куда ж он денется. Ну, рассказывай, как ты? Как мама? Как жизнь?
Аня присела на ту самую лавку у печи, протянула руки к огню. Егор по привычке поставил чайник.
- Мама хорошо, - начала она. - Кланяться вам велела. Розу вашу бережет пуще глаза. Она у нас теперь на самом почетном месте стоит, в горнице, на окошке. Когда солнце утром встает, она так загорается, так переливается - загляденье! Все соседи приходят любоваться. Мама говорит, что это не просто украшение, а наш семейный оберег. Что в ней наша история, наша любовь и ваше доброе сердце.
Егор слушал и довольно кивал, помешивая угли в печи кочергой.
- Я как вспомню ту ночь, - продолжила Аня, - как вы стекло плавили, как эта роза рождалась на глазах, до сих пор дух захватывает. Я тогда поняла одну очень важную вещь.
- Какую же? - спросил Егор.
- А то, что ничего не ломается насовсем, - сказала Аня твердо. - Если есть умелые руки и доброе сердце, из любых осколков можно сложить новую красоту. Может быть, даже лучшую, чем была. Это я на всю жизнь запомнила. И в школе, когда трудно было, и потом, когда в город учиться поехала, я всегда это вспоминала. Думала: ничего, если что-то разбилось, не страшно. Главное - не терять надежду и искать того, кто поможет это расплавить и сделать заново.
Егор смотрел на нее с гордостью. Он и не думал, что его работа, его простые слова могут так глубоко лечь в душу ребенка.
- А я ведь, дяденька Егор, зачем пришла, - сказала Аня и развернула свой сверток. - Теперь я к вам с просьбой.
В свертке оказалась книга. Старая, потрепанная, в кожаном переплете, который местами облупился, а местами был потерт до дыр. Страницы пожелтели и осыпались по краям. Егор взял книгу в руки, осторожно перелистнул. Это был сборник старинных сказок и легенд, напечатанный еще в позапрошлом веке. Шрифт был старый, с ятями, и некоторые буквы стерлись, а иллюстрации, хоть и выцвели, все еще хранили следы тонкой работы художника.
- Это бабушкина книга, - пояснила Аня. - Самая старая в нашем доме. Бабушка говорила, что ее еще ее прабабушке дарили. Я эту книгу с детства обожала. Там такие сказки! Про Жар-птицу, про Ивана-царевича, про говорящих зверей. Я все буквы по ней выучила. И мама ее любила. А недавно я полезла на чердак, искала что-то, и нечаянно уронила ее с сундука. Она упала, и переплет совсем развалился, и несколько страниц порвались. Я так расстроилась! Пыталась сама склеить, но клей только все испортил, страницы покоробились. И тут я вспомнила про вас. И про розу. И про то, что вы сказали про осколки.
Она смотрела на него с той же мольбой, что и много лет назад, но теперь в этой мольбе не было отчаяния. Была уверенность, что он сможет помочь.
- Я понимаю, - продолжила она. - Книга - это не стекло. Ее в печи не расплавишь. Но, может быть, вы знаете кого-то, кто умеет чинить старые книги? Или посоветуете, что делать? Я в город ездила, в мастерскую, там сказали, что это очень дорого стоит, почти как новая книга. А у меня таких денег нет.
Егор молчал, перелистывая хрупкие страницы. Он смотрел на выцветшие буквы, на рисунки, на следы детских пальцев, которые, наверное, касались этих страниц много десятилетий назад. Он чувствовал, что эта книга - такой же живой организм, как и его стеклянные звери. В ней тоже была застывшая история, застывшее время.
- Ты знаешь, Аня, - сказал он наконец задумчиво. - Со стеклом я работаю всю жизнь, а вот с бумагой… Но есть у меня одна мысль. В нашем городе, на другом конце, у самого леса, живет один человек. Старик совсем, даже старше меня. Василием его звать. Он в молодости в столице учился, в университете, книги собирал, древности изучал. А потом сюда приехал, поселился в лесной сторожке и живет там отшельником. Говорят, у него огромная библиотека, и он знает про книги всё. Может быть, он сможет помочь? Если не починить, то хотя бы подсказать, как это сделать правильно, чтобы не навредить.
- А он согласится? - с надеждой спросила Аня.
- Не знаю, - честно ответил Егор. - Он ни с кем почти не общается. В город не ходит, к себе никого не пускает. Но для такого дела, может, и сделает исключение. Хочешь, завтра сходим вместе? Тут недалеко, версты три лесом. Я дорогу знаю.
Аня, конечно, согласилась. Она уже готова была идти хоть сейчас, хоть ночью, но Егор сказал, что по ночному лесу бродить - только зря время терять, да и страшно. Надо с утра, на свежую голову.
Утром они собрались пораньше. Егор надел свой старый, но крепкий тулуп, взял палку, чтобы опираться на неровной лесной тропе, и они отправились. Аня несла книгу, бережно завернутую в чистую холщовую тряпицу. День выдался погожий, осенний. Солнце, хоть и не грело, но светило ярко, и лес стоял золотой и багряный, усыпая тропу шуршащим ковром листьев. Пахло прелью, грибами и той особенной, прозрачной свежестью, какая бывает только в ясные дни поздней осени.
Дорога вилась между стволами, то поднимаясь на пригорки, то спускаясь в овраги. Егор шел не спеша, часто останавливался, чтобы перевести дух, и рассказывал Ане про лес, про деревья, про то, какие птицы здесь живут и какие звери попадаются. Аня слушала с интересом, ей нравилось, что он знает столько всего, не только про стекло.
Наконец они вышли к небольшой поляне, на краю которой стояла старая, почерневшая от времени изба. Вокруг нее росли высокие ели, и от этого казалось, что здесь всегда царит сумрак. Из трубы шел тонкий дымок. Рядом с крыльцом сидел огромный черный пес, старый, с седой мордой. Увидев путников, он лениво поднял голову, но не залаял, только вильнул хвостом, словно спрашивая: «Вам чего?»
Егор подошел к калитке и постучал палкой по столбу. В ответ - тишина. Он постучал еще раз, громче. Из-за двери послышалось шарканье, кашель, и наконец дверь приоткрылась. В щель выглянул старик. Длинные седые волосы, борода клинышком, на носу - очки в металлической оправе, а глаза за стеклами очков - живые, острые, совсем не старческие.
- Чего надо? - спросил он хрипло.
- Здравствуй, Василий, - сказал Егор миролюбиво. - Не узнаешь? Я Егор, стеклодув из Посада. Мы с тобой лет десять назад на ярмарке встречались, у Петра Степановича. Еще про старинные книги говорили, помнишь?
Старик вгляделся, и взгляд его чуть смягчился.
- А, Егор, - сказал он. - Помню. Ну, заходите. Только у меня не прибрано, сами понимаете.
Он открыл дверь пошире, и они вошли. Внутри изба оказалась совсем не похожа на жилище отшельника. Это была настоящая библиотека, только очень тесная. Вдоль всех стен стояли высокие стеллажи, доверху забитые книгами. Книги лежали и на столе, и на лавках, и даже на полу, аккуратными стопками. Пахло старой бумагой, кожей переплетов и сухими травами, пучки которых висели под потолком.
- Проходите, садитесь вон туда, - Василий указал на единственный свободный стул. - Рассказывайте, с чем пришли.
Аня, волнуясь, развернула тряпицу и протянула ему книгу. Василий взял ее в руки так же бережно, как Егор брал стекло. Он надел очки поудобнее, открыл переплет, поводил пальцем по корешку, пошелестел страницами. Несколько минут в избе стояла полная тишина, только дрова тихо потрескивали в маленькой печурке да пес за окном иногда вздыхал во сне.
- Эх, милые вы мои, - сказал наконец Василий с неподдельной грустью. - Это же не просто книга. Это памятник. Издание тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, типография Мамонтова. Редкость огромная. Иллюстрации - работы самого Васнецова, ранние. Я такую в столице, в Публичной библиотеке, видел, в единственном экземпляре. А вы говорите - уронили...
Аня покраснела до слез. Ей показалось, что она совершила непоправимое.
- Дедушка, - прошептала она. - Я не нарочно. Можно ее починить?
Василий посмотрел на нее поверх очков. Взгляд его смягчился.
- Не плачь, девонька. Плачем горю не поможешь. Починить можно. И нужно. Только работа эта - тонкая, ювелирная. Не клеем мазать, как ты, не дай бог, пыталась, а специальными составами, сшивать нитками, проклеивать корешок заново, восстанавливать утраченные фрагменты. Это не быстро. И не просто.
- Я заплачу, - сказала Аня, хоть и понимала, что вряд ли у нее хватит денег.
Василий усмехнулся.
- Деньги, девонька, это не главное. У меня их и так нет, и не надо. Я за свою жизнь другую цену понял. Но просто так я за это не возьмусь. Ты мне лучше вот что скажи: ты любишь эту книгу?
- Очень! - горячо воскликнула Аня. - Я ее с детства читала. Она мне как родная!
- А что в ней для тебя главное? - не отставал Василий. - Не просто слова, а что самое важное?
Аня задумалась, наморщив лоб. Потом ответила, глядя ему прямо в глаза:
- В ней добро всегда побеждает зло. В ней, даже когда страшно, есть надежда. И еще в ней красота такая, что дух захватывает. Как в ваших стеклянных зверях, дяденька Егор.
Василий перевел взгляд на Егора, и тот кивнул, подтверждая.
- Хорошо, - сказал Василий. - Тогда слушай меня. Я не возьму с тебя денег. Но ты должна мне помочь. Я стар, глаза уже не те, руки дрожат. Мне нужен помощник. Ты будешь приходить ко мне каждый день, сколько потребуется, и делать то, что я скажу. Подавать инструменты, держать страницы, ровнять нити. И главное - ты должна слушать. Я буду рассказывать тебе про книги, про бумагу, про то, как их делали и как их лечить. Это долгая наука. Согласна?
Аня не верила своим ушам. Она думала, что сейчас получит отказ или услышит непомерную цену. А тут такое предложение!
- Согласна! - выпалила она, боясь, что он передумает. - Я буду приходить каждый день! Честное слово!
- Ну, вот и ладно, - кивнул Василий. - Оставляй книгу здесь. Завтра с утра и начнем. А ты, Егор, заходи, если время будет. Поговорим о старине, о книгах, о стекле. Вижу, не зря ты девчонку привел. Душа у нее добрая, для такого дела самая подходящая.
Они распрощались и отправились в обратный путь. Аня шла и не чувствовала под собой ног от радости. Она все говорила и говорила Егору про то, как это удивительно, как ей повезло, что она выучится книжному делу у такого знающего человека. Егор слушал и улыбался.
- Видишь, Аня, - сказал он, когда они вышли из леса и перед ними открылся вид на Светицкий Посад с его синими крышами и деревянным петухом на его собственной крыше. - Жизнь - она как тот огонь в печи. Все время течет, меняется. То, что вчера казалось горем и бедой, сегодня может обернуться дорогой к новому счастью. Ты пришла ко мне когда-то с осколками, а ушла с розой. Теперь пришла с разбитой книгой, а уходишь с учителем. И кто знает, может быть, через много лет ты сама будешь сидеть в такой же избе и учить какую-нибудь девочку беречь старые книги, потому что в них - душа.
Время шло. Аня, как и обещала, каждый день ходила в лесную сторожку к Василию. Сначала ей было немного страшно в сумрачном еловом лесу, одной, по едва заметной тропинке. Но старый черный пес, которого звали Филька, быстро привык к ней и встречал ее уже не ленивым взглядом, а радостным вилянием хвоста, провожая до самой калитки. В избе было тепло, пахло книгами и травами, и Василий, отложив свою вечную ворчливость, с увлечением посвящал ее в тайны своего ремесла.
Он показывал ей, как правильно разбирать старый переплет, не повредив ни одной нитки. Как варить специальный мучной клей, который не портит бумагу и не привлекает жучков. Как подбирать бумагу для реставрации - такую же по цвету и фактуре, чтобы заплатка была незаметна. Как сшивать тетрадки книги вручную, на специальном станке, и как потом одевать их в новый переплет, сохраняя старый корешок, если это возможно.
Аня оказалась способной ученицей. Руки у нее были ловкие, а главное - терпение было огромное. Она могла часами сидеть, склонившись над страницей, и аккуратно, пинцетом, расправлять мельчайшие волокна бумаги. Василий только крякал довольно, поглядывая на нее поверх очков. А по вечерам, когда работа заканчивалась и за окнами сгущалась синяя мгла, он доставал с полок другие свои сокровища и рассказывал.
Он рассказывал про древние рукописи, которые писались на пергаменте гусиными перьями. Про первых книгопечатников, про то, как буквы отливали из металла и составляли в строки. Про то, как в монастырях переписывали книги и украшали их драгоценными окладами и миниатюрами. Про то, как книги горели в пожарах и тонули в наводнениях, и как люди, рискуя жизнью, спасали их из огня и воды. Для Ани открывался целый мир, огромный и прекрасный, о котором она раньше даже не догадывалась.
- Книга, Аня, - говорил Василий, поглаживая кожаный корешок какого-то фолианта. - Это не просто листы бумаги, переплетенные вместе. Это застывшее время. Это голоса тех, кто жил до нас. В каждой книге - душа ее создателя, и тех, кто ее читал. И наша задача - не дать этим голосам умолкнуть. Потому что когда умолкают книги, мир становится глухим и слепым.
Аня слушала и запоминала каждое слово. Она чувствовала, что с ней происходит что-то очень важное. Она переставала быть просто девочкой из Заречья, которая помогает маме по хозяйству. Она становилась частью большой, древней истории, хранительницей памяти.
А тем временем книга ее бабушки медленно, но верно возвращалась к жизни. День за днем, страница за страницей. Василий научил Аню, как восстанавливать порванные листы, как дорисовывать утраченные фрагменты иллюстраций специальными красками, почти неотличимыми от оригинальных. Это была кропотливая, почти ювелирная работа. Иногда за день удавалось восстановить всего пару сантиметров. Но Аню это не утомляло. Наоборот, она входила в какое-то особое состояние, похожее на медитацию, когда время исчезает и есть только ты, бумага и тонкая кисточка в руке.
Прошла осень, наступила зима. Лес утонул в сугробах, тропинку к сторожке заметало каждый день, но Аня упорно пробивалась к Василию на лыжах, которые смастерил для нее Егор. Она приходила раскрасневшаяся, с инеем на ресницах, и сразу ныряла в тепло натопленной избы. Филька радостно терся у ног, а Василий уже ждал ее с горячим чаем из трав.
Егор тоже частенько захаживал в гости. Они втроем сидели вечерами у печки, пили чай с медом и вели долгие разговоры. Огонь в печи плясал, отбрасывая тени на стены, уставленные книгами, и на стеклянных зверей, которых Егор приносил в подарок Василию. Тот ставил их на полки между фолиантами, и они светились там, как разноцветные фонарики.
Говорили о разном. О жизни, о смерти, о времени, о том, что остается после человека. Василий, который в молодости много ездил и видел мир, рассказывал про далекие страны, про пирамиды Египта и про развалины древних городов. Егор рассказывал про стекло, про то, как в старину умельцы варили знаменитую смальту для храмов, и про то, что самый лучший песок для стекла - на их речке, потому что в нем есть примесь особых минералов, которые дают тот самый, неповторимый голубоватый оттенок. Аня слушала, и ей казалось, что весь мир умещается в этой маленькой, занесенной снегом избушке.
И вот настал день, когда работа над книгой была завершена. Василий достал ее с полки, где она дожидалась своего часа, и торжественно положил на стол перед Аней. Книга выглядела как новая, только немного пахла стариной. Кожаный переплет был бережно очищен и укреплен, корешок - заново проклеен, страницы - выровнены и сшиты. Иллюстрации, которые были порваны, теперь сияли яркими красками, и даже самые маленькие разрывы были заделаны так искусно, что их почти не было видно.
- Ну, хозяйка, - сказал Василий. - Принимай работу. Это теперь не просто книга. Это книга, которая прошла через второе рождение. Твоими руками. Помни этот день.
Аня взяла книгу в руки, осторожно открыла ее, провела пальцем по гладким, чуть шероховатым страницам. На глаза ее навернулись слезы. Она подняла взгляд на Василия, на Егора, который тоже пришел сегодня, чтобы разделить эту радость.
- Спасибо вам, - прошептала она. - Дедушка Василий, спасибо вам за науку. Дяденька Егор, спасибо, что привели меня сюда. Я никогда этого не забуду.
- Ну, полно, полно, - смутился Василий. - Ты сама молодец. Талант у тебя к этому делу, и терпение. Таких учеников поискать. Ты теперь, если захочешь, можешь сама книги лечить. И другим помогать.
- А можно, я буду к вам приходить? - с надеждой спросила Аня. - Не учиться, а просто так? Помогать? Чай вместе пить?
Василий, который за долгие годы отшельничества отвык от людей, вдруг понял, что не хочет, чтобы эти вечера заканчивались. Что он привязался к этой светловолосой девушке с добрыми глазами, как к родной внучке.
- Приходи, конечно, - сказал он глухо, отвернувшись, чтобы скрыть волнение. - Места много. А книг у меня еще на сто лет работы.
Шли годы. Аня выросла, стала настоящей красавицей. Но никуда не уехала из Светицкого Посада. Она помогала матери по хозяйству, а все свободное время проводила то в мастерской у Егора, то в лесной избушке у Василия. Она переняла от них не только ремесла, но и их отношение к жизни - неторопливое, мудрое, полное любви к тому, что делаешь.
Она научилась не только чинить книги, но и переплетать их заново, создавая настоящие шедевры из кожи, ткани и бумаги. Егор научил ее делать простые стеклянные вещи - бусы, пуговицы, небольшие фигурки. У нее оказался к этому дар, хотя, как говорил Егор, «глаз у тебя верный, рука твердая, а сердце доброе, значит, и стекло тебя полюбит».
Василий к тому времени совсем одряхлел, почти не вставал с постели. Аня ухаживала за ним, готовила ему, топила печь, читала вслух его любимые книги. В одну из зимних ночей он тихо ушел. Утром Аня нашла его в постели с книгой в руках, с лицом спокойным и умиротворенным. На столе лежало письмо, написанное дрожащей старческой рукой. В нем он завещал всю свою библиотеку Ане и просил ее беречь книги так же, как берегла она ту самую, бабушкину.
Похоронили Василия на местном кладбище, на пригорке, откуда виден лес и его любимая сторожка. Егор сказал тогда недолгую речь:
- Жил человек одиноко, а ушел - и столько тепла после себя оставил. Потому что всю жизнь душу в книги вкладывал, а они, книги-то, они тепло хранят. И нам теперь это тепло с вами, Аня, беречь.
Аня переселилась в сторожку Василия. Ей было немного страшно поначалу одной в лесу, но Филькин сын, молодой пес, которого назвали просто Пес, быстро разогнал все страхи. Она привела избу в порядок, расставила книги по полкам так, как учил Василий, и повесила на стену подаренную Егором стеклянную лампу, которая зажигалась по вечерам мягким, теплым светом.
К ней стали приходить люди. Сначала робко, поодиночке. Кто-то приносил старую, рассыпающуюся семейную Библию. Кто-то - любимый сборник стихов, который развалился от времени. Кто-то - детские книжки с картинками, которые зачитали до дыр. Аня никому не отказывала. Она садилась за стол, надевала очки (те самые, Василия) и начинала колдовать. Слух о чудесной мастерице, которая возвращает книгам жизнь, разнесся далеко за пределы Светицкого Посада. Ей писали письма из других городов, присылали посылки.
Однажды к ней приехала женщина из самой столицы. Солидная, в дорогой одежде, с водителем. Она привезла несколько старинных книг из семейной библиотеки, которые пострадали от сырости в подвале. Аня работала над ними несколько месяцев. Женщина платила щедро, но Аня брала ровно столько, сколько считала нужным, и ни копейкой больше.
- Почему вы не хотите брать больше? - удивилась женщина. - Ваш труд стоит дорого.
- Книги, - ответила Аня, улыбаясь той самой улыбкой, которую переняла у Егора, - они не терпят корысти. Если я возьму лишнее, то и работа пойдет не так. Книга почувствует, что ее лечат ради денег, и закроется. А мне надо, чтобы она открылась.
Женщина посмотрела на нее с уважением и уехала. А через месяц Аня получила посылку - огромный ящик, полный книг. Самых разных, старых и новых, на разных языках. В письме женщина писала, что это дар от нее и от ее семьи, в благодарность за спасение их родовых книг. «Пусть они живут у вас, - писала она. - Здесь им будет лучше».
Так библиотека Ани стала пополняться. Теперь на полках у нее стояли не только те книги, что остались от Василия, но и десятки, сотни других, спасенных, вылеченных, подаренных. Она завела специальный каталог, куда записывала каждую книгу и ее историю. Иногда к ней приходили дети из поселка, и она читала им вслух сказки из той самой, бабушкиной книги, которая стояла теперь на самом почетном месте, в специальном футляре, сделанном руками Егора из старого дуба.
Егор старел, но не сдавался. Он все так же сидел у своей печи и выдувал из стекла свои чудеса. Только теперь он часто делал их для Ани. То стеклянную сову, похожую на ту, что жила в лесу у сторожки, то прозрачный кувшин в виде книги, то целый набор разноцветных бусин для ожерелья. Аня вешала эти бусины на окна, и когда солнце проходило сквозь них, по стенам избы бегали веселые цветные зайчики.
Однажды, в солнечный зимний день, Егор пришел к Ане в гости. Он шел по накатанной лыжне, опираясь на палочку, но глаза его сияли по-молодому. Аня встретила его на крыльце, помогла раздеться, усадила в любимое кресло Василия у печки. Пес, который уже совсем состарился, лениво тявкнул и снова уткнул морду в лапы.
- Аня, - сказал Егор, отдышавшись. - Я к тебе с последней просьбой.
- Что вы, дяденька Егор, - испугалась Аня. - Какая последняя? Вы еще сто лет проживете.
- Нет, чувствую, отжил свое, - покачал головой Егор. - Печь моя без меня не остынет, а я остыну. Это закон. Но прежде чем уйти, хочу тебе одну вещь показать. Вернее, подарить. Ту, что я для тебя все эти годы делал.
Он развязал свой холщовый мешок и достал оттуда... стеклянную книгу. Это было невероятно. Он сделал ее из толстого, прозрачного стекла, отшлифовал и отполировал так, что она сияла, как хрусталь. Обложка была украшена тончайшей гравировкой - веточкой с диковинными цветами, той самой, что когда-то была на мамином кувшинчике Ани, а потом сгорела в огне, возрождаясь в розе. А внутри, между стеклянными страницами, которые он тоже умудрился сделать, были вплавлены разноцветные кусочки стекла - красные, синие, золотые. Они были похожи на буквы неведомого алфавита, на светящиеся письмена.
- Это тебе, - сказал Егор, протягивая ей книгу. - Я много лет над ней работал. По крупицам собирал. В каждом цветном кусочке - частичка моей души. И твоей тоже. Вон тот синий - из твоей розы. Я один лепесток от нее отщипнул, когда ты не видела. С твоего позволения. Он вплавился сюда, как память о том, с чего все началось. Красный - из осколка старинного графина, что мне когда-то Василий подарил. Золотой - из расплава, в который я добавил настоящего сусального золота, чтобы светилось. Это книга нашей с тобой жизни, Аня. Здесь все, чему мы друг друга научили. Все, что пережили. Она не прочитана, потому что у нее нет слов. Но тот, кто умеет смотреть сердцем, прочтет в ней все.
Аня взяла стеклянную книгу в руки. Она была тяжелой и прохладной. Солнечный свет упал на нее, и цветные буквы внутри страниц загорелись, ожили, заплясали на стенах избы разноцветными бликами. Ей показалось, что она слышит тихую музыку.
- Спасибо, - прошептала она, и слезы потекли по ее щекам. - Это самое дорогое, что у меня есть.
Она поставила книгу на полку, рядом с той самой, бабушкиной, и они засветились в унисон, старая и новая, бумажная и стеклянная, но обе - живые, обе - хранящие в себе тепло человеческих рук и сердец.
В ту зиму Егор умер. Умер тихо, во сне, сидя в своем кресле у остывающей печи. Его нашел утром сосед, зашедший за хлебом. Похоронили его на том же кладбище, рядом с Василием. Аня осталась одна, но не чувствовала одиночества. В ее сторожке жили книги, жило стекло, жила память. Она часто приходила на могилы своих стариков, садилась на лавочку, которую сама же и сколотила, и разговаривала с ними. Рассказывала про новости, про книги, которые лечит, про людей, которые приходят. И ей казалось, что они слышат.
Прошло еще много лет. Аня сама стала старой. Волосы ее поседели, на лице появились морщины - добрые лучики от глаз, совсем как у Егора. Она уже не так бойко бегала на лыжах, но все так же каждый день сидела за своим столом и лечила книги. Руки ее, покрытые сетью мелких морщин, по-прежнему были тверды и нежны с бумагой. К ней приезжали ученики из других городов, и она передавала им знания, полученные от Василия и Егора.
Стеклянная книга, подаренная Егором, стояла на самом видном месте. Когда заходило солнце, Аня зажигала за ее спиной маленькую лампу, и книга начинала светиться изнутри, разбрасывая по комнате цветные зайчики, которые играли на обложках старых фолиантов, на лицах учеников, на седой шерсти очередного Пса, который теперь жил в сторожке.
В одну из зимних ночей, точно такую же, какой начиналась эта история, с вьюгой за окном и треском дров в печи, к Ане постучали. Она открыла дверь. На пороге стояла девочка. Лет двенадцати, не больше. Худенькая, в старом пальто, с замерзшим лицом и мокрыми от снега ресницами. В руках она держала какой-то сверток.
- Здрасьте, - сказала девочка дрожащим голосом. - Вы бабушка Аня, книжный мастер?
- Я, милая, я, - ответила Аня, и сердце ее дрогнуло, узнавая в этой девочке себя саму, много лет назад. - Заходи скорее, простынешь ведь. Грейся у печки. А я чай поставлю.
Девочка вошла в тепло, скинула мокрое пальто и замерла, увидев стены, уставленные книгами до самого потолка, и стеклянную книгу, которая тихо светилась в углу.
- Ой... - выдохнула она.
- Садись, рассказывай, - мягко сказала Аня, наливая кипяток в заварной чайник. - Что у тебя случилось? Откуда ты?
- Из Заречья я, - сказала девочка. - Меня Машей зовут. Я к вам за помощью. Вот.
Она развернула сверток. Там лежала старая, потрепанная книга сказок, с пожелтевшими страницами и разорванным корешком. Та самая. Бабушкина. Которую Аня когда-то спасла.
- Это наша семейная книга, - сказала Маша. - Мне ее мама дала, когда я читать училась. А маме - от бабушки. А бабушке - от ее бабушки. А ее бабушке, говорят, еще в позапрошлом веке подарили. Она у нас самая старая и самая любимая. А я нечаянно... полистала неосторожно, и она развалилась совсем. Я так испугалась! Мама будет очень расстроена. Соседка сказала, что только вы можете ее починить, бабушка Аня. Что вы с книгами разговариваете и они вас слушаются.
Аня взяла книгу в руки. Те самые руки, которые когда-то, почти семьдесят лет назад, держали ее впервые. Книга была старой, очень старой, но она чувствовала в ней ту же живую душу, что и тогда. Она погладила потрепанный корешок и улыбнулась той самой, светлой улыбкой, которой когда-то улыбнулся ей Егор.
- Не бойся, Маша, - сказала она тихо. - Все можно поправить. Книги, они как люди. Их можно вылечить. Если подойти с душой. Я научу тебя. Хочешь?
Девочка подняла на нее глаза, полные надежды, и часто-часто закивала.
- Вот и славно, - сказала Аня. - Садись поближе к огню, грейся. Пей чай. А я тебе одну историю расскажу. Очень длинную. Про стеклодува, который умел превращать осколки в цветы. И про старого книжника, который жил в лесу. И про девочку, которая очень любила свою маму и свою книжку. Хочешь?
- Очень, - прошептала Маша, прижимая к груди старую, потрепанную книгу сказок, в которой вот-вот должна была начаться новая жизнь.
И Аня начала рассказывать. А за окнами выла вьюга, в печи потрескивали дрова, на стенах играли разноцветные зайчики от стеклянной книги, а время, это удивительное, тягучее время, текло себе дальше, как густой мед в январскую стужу, соединяя в одну нить прошлое, настоящее и будущее. И не было в этом течении ни конца, ни края, а была только вечная, живая связь между сердцами, которые умеют любить и творить добро своими руками.
Вот так, знаешь, и получается: всё, что мы делаем с любовью и вниманием, не исчезает бесследно. Каждое доброе слово, каждый бережный жест, каждая вещь, в которую мы вложили душу, остаётся в этом мире, чтобы согреть кого-то ещё. Осколки старой боли и страха, пропущенные через огонь нашего сердца, могут стать новой красотой, а старая, потрепанная книга, вылеченная терпеливыми руками, обретёт голос, чтобы рассказать сказку новой девочке. И в этой бесконечной цепи тепла, передаваемого из рук в руки, из сердца в сердце, и заключается та самая тихая, глубокая радость, которая не зависит ни от чего внешнего, а только от нашей способности быть внимательными к простым мгновениям и беречь свет, который дремлет внутри каждого из нас.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.