Слушай, мил человек. Присядь-ка на завалинку, вон солнышко уже к вечеру клонится, тень от яблонь длинная легла. Расскажу я тебе историю, не сказку, а быль, какие старики моему деду сказывали, а дед — мне.
Было это в те годы, когда земля наша еще помнила татарскую саблю, а леса были такими густыми, что в самую жару в них студено было. В одной деревеньке, что приткнулась на самом краю губернии, у речки Чернушки, жила-была девка, Марьей звали. И была та Марья не то чтобы красавица писаная, а была она ладная да работящая. Глаза — как два озера, а косы — цвета спелой ржи.
И вот полюбился ей парень из соседней деревни, Игнатом звали. Парень справный: и в кузнецы наняться горазд, и на гулянках первый плясун, а уж голосистый — как запоет про ямщика, что замерзает в степи, так у девок слезы в три ручья. И он к Марье сердцем лежал. Уж и гуляли они вместе до петухов, уж и колечко он ей березовое сплел, а как до сватовства дошло — запнулось все.
У Игната мать была, старуха суровая, Аграфеной звали. И не взлюбила она Марью. «Убогая она, — говорила, — взять с нее нечего. Одна душа в теле, да и та без приданого. Вон, у мельника дочка, Акулька, и корову за ней дают, и перину пуховую». И давай пилить Игната день и ночь, словно ржа железо.
Игнат сперва перечил, а потом и призадумался. Не то чтобы он корыстный был, а видно, слово материнское в самое нутро запало. Стал он Марьи сторониться, на гулянках мимо проходит, словно не замечает.
А Марья сохнет. Подружки ей говорят: «Брось ты его, окаянного. Найдется другой». А она молчит, только глаза у нее потускнели, и косы уже не так блестят.
Настала осень. Дожди зарядили, грязь непролазная. Сидела Марья как-то вечером у окошка, глядела на капли, что по стеклу ползут, и слезы у нее сами катились. Тут стук в дверь. Мать пошла отворять, глядь — а на пороге старуха стоит, вся сгорбленная, клюка в руке, платок черный низко на лоб надвинут, только глаза горят, как у кошки в подполье.
— Пусти, хозяюшка, переночевать. Дальняя я, с Болотного края. Устала, промокла, сил нет.
Мать Марьина, баба добрая, хоть и бедная, пустила, конечно. Накормили старуху щами, на печку спать положили. А ночью Марье не спится. Луна в окно светит, половицы скрипят. Слышит она — старуха та слезла с печи, подошла к ней, села рядом на лавку. Гладит ее по голове рукой, сухой да холодной, как береста, и шепчет:
— Вижу, девица, тоска тебя крушит. Вижу я, сердце твое кровью обливается. Хочешь, помогу? Есть у меня одно средство. Не колдовство, нет, а так — старая сила. Ты только скажи.
Испугалась Марья, а все ж шепнула:
— Помоги, бабушка. Не могу я так боле.
Старуха усмехнулась в темноте:
— А пойдешь ли за ним на край света? Все снесешь ли?
— Пойду, — говорит Марья, — все снесу.
Тогда старуха достала из-за пазухи маленький узелок, развязала, а там — горстка сухой травы, от которой пахло медом, пылью и чем-то далеким.
— Вот тебе трава-плакун. Завтра, как коров погонят, ступай к околице. Будет он мимо проходить. Брось эту траву ему под ноги да скажи про себя: «Как ты эту траву ногами топчешь, так бы и меня к сердцу своему прижал». Да гляди, не перепутай слова. А как сделаешь, беги домой, не оборачивайся.
Наутро старухи и след простыл, словно и не было. А Марья сделала все, как та велела. Спряталась за кустом у околицы, увидала Игната, что шел с поля с вязанкой хвороста, бросила траву под ноги, шепнула слова и пустилась бежать со всех ног, а сердце так и колотится, так и колотится.
И что ж ты думаешь? Игнат в тот же день к ним пришел. Стоит у порога, шапку мнет, сам не свой. А на Марью глянет — и будто светлеет лицом. Попросил прощения, сказал, что матери поперек поставит, а на Марье женится, потому как нету ему без нее жизни.
Свадьбу сыграли на Покров. Игнат и впрямь от матери отделился, свою избу поставил. Зажили они ладно. Но только стала Марья замечать, что Игнат будто сам не свой. Работает — работает, а словно в полсна. Бывало, ночью проснется, сядет на кровати, смотрит в угол и молчит. Марья спросит: «Что ты, Игнатушка?» А он: «Да так, чудится что-то. Будто зовет кто-то».
А потом и вовсе худо пошло. Взглянет Игнат на Марью — и будто не видит ее. Взгляд сквозь нее проходит, в пустоту. И все чаще он стал к матери бегать, к Аграфене. Та его медом поит, пирогами кормит, а на Марью зыркает волком.
Раз приходит Марья с речки, с коромыслом, а навстречу ей та самая старуха с Болотного края. Стоит возле прясла, усмехается.
— Ну что, красна девица, довольна ли? Получила мужа?
— Получила, бабушка, — кланяется Марья. — Да только невесел он у меня. Словно не со мной, а с тенью живет.
— А то как же, — говорит старуха. — Ты ж его не сердцем взяла, ты его травой взяла, по моему наущенью. Сила-то моя не Господня, а земляная, лесная. Она душу-то и присушила. А душа-то у него, может, к тебе и не лежала вовсе? Может, Акулька-мельничиха ему милее была? Ты травой его ко мне приворожила, а душа-то его промеж вами разорванная теперь и мается. Жить с ним будешь, а любить он тебя не сможет. Так и будет зыбь одна.
И ушла, только кусты зашуршали.
Воротилась Марья домой, глянула на Игната, а он сидит за столом, ложку мимо рта тычет, глаза пустые. И тут она как зальется слезами, да не простыми, а горючими. Поняла она, что не надо было чужой силе кланяться. Что лучше одной век вековать, да на чистой совести, чем вот так — муж под боком, а тоска смертная.
Бросилась она в ноги Игнату, все ему и рассказала: и про старуху, и про траву, и про свое отчаяние девичье.
Долго Игнат молчал. А потом положил ей руку на голову, погладил по косе и говорит:
— Глупая ты, Марья. Я ведь к тебе не из-за травы пошел. Я к тебе в тот день пошел, потому что сердце мое, наконец, пересилило материнские речи. Я всю ночь перед тем не спал, все думал: как я без тебя-то жить буду? Трава твоя, может, и сработала малость, спутала мысли, да только любовь моя к тебе раньше той травы в землю проросла. А сейчас, как ты мне правду открыла, у меня словно камень с души свалился. Прошла дурнота эта. Ты меня правдой своей и вылечила.
И верно. С того дня Игнат словно очнулся. По-прежнему стал веселым да работящим, и на Марью смотрел уже не сквозь, а с той самой лаской, про которую она мечтала.
Вот так оно и бывает, мил человек. Любовь любовью, а правда — пуще всего. Старуха та, видать, силу свою темную на слабом сердце испытать хотела, да против правды и она не устояла. А Марья с Игнатом после того много лет прожили, детишек народили, и никакая уже трава-плакун им была не нужна.
