Катя рано испытала боль утраты. В шесть лет, папа и мама уехали «не надолго»… и не вернулись. Автокатастрофа, папа обгоняя, потерял управление и врезался в отбойник.
Вера Алексеевна стала Катиной опекуншей не потому, что родная кровь, а потому что так сложилось, ей просто пришлось. Она бы не взяла к себе девочку, если бы не дальние родственники, которые начали стыдить:
— Ты что, совсем? Девочка же сирота! Ты последняя близкая осталась!
Вера Алексеевна кривила губы:
— Да не надо мне это… — бурчала она. — Я детей терпеть не могу.
Терпеть не могла — и правда. Своих у неё не было и не хотелось. С братом она не общалась много лет: поругались ещё в молодости. И вот теперь — пожалуйста. На пороге стояла Катя: худенькая, с большими глазами, пришибленная, как котенок с улицы.
Катя росла и не знала любви. У неё была своя, установка по жизни, которую ей вбила тетя: если ты живёшь — ты должна. Должна мыть полы. Должна стирать. Должна чистить ванну так, чтобы та сверкала. Должна молчать, чтобы настроение тети не ухудшилось.
Одежду Вера Алексеевна покупала в секонд-хенде, не выбирая — хватала первое, что по размеру.
— Нормально. И так сойдёт. Тебе, принцессе, не на подиум.
Еда — без излишеств. Иногда Катя видела в магазине вафли в ярких обёртках и ловила себя на мысли,что она никогда такое не пробовала.
С шести лет Катя убиралась дома одна. Вера Алексеевна могла сидеть на кухне, пить чай и проверять взглядом, как Катя проводит тряпкой по полу.
— В углу не забыла? Там пыль. Там всегда пыль, Катя! Ты что, слепая?
Катя кивала. Всегда кивала. Потому что спорить было нельзя. Тетя никогда ее не била, но замахивалась. И Катя боялась, что когда-нибудь она все же ее ударит.
А мужчины… мужчины приходили часто. Разные. Шумные, пахнущие табаком и дешёвым одеколоном. Вера Алексеевна менялась при них — становилась игривой, громкой.
Катя старалась исчезать. Уходила в комнату, закрывала дверь, сидела тихо-тихо, будто мышка. Иногда слышала:
— Катя! Принеси нам чай! ты что там, оглохла?!
А однажды один из этих мужчин задержался. Вера Алексеевна вышла за сигаретами в магазин. И Катя осталась одна на кухне. Мужчина посмотрел на неё так, что у неё сразу сжалось горло.
— Ну ты… выросла, — сказал он и ухмыльнулся.
Катя попятилась.
— Я… я в комнату.
Он шагнул ближе. Слишком близко. И тяжелая рука потянулась к её плечу. Катя не помнила, как она вырвалась. Помнила только, как ноги сами понесли её к двери, как она выскочила в подъезд босиком, как сердце колотилось так, будто сейчас вылетит.
Она сидела потом на холодной ступеньке между этажами и дрожала. В голове было одно: лишь бы тётя не знала… лишь бы не знала…
Когда Вера Алексеевна вернулась, она даже не спросила, что случилось. Катя тогда поняла одну страшную вещь: здесь её не спасут и не услышат.
И всё же… она даже не задумывалась, что живёт плохо. Не потому что «не понимала», а потому что так работает детская психика: если это твоя реальность — ты представляешь её некой нормой, что так и должно быть.
Иногда, очень редко, к ней приходили обрывки памяти: мамины руки, запах шампуня, папин смех. Но этих воспоминаний было мало. Они были как старые выцветшие фотографии.
А потом появилась Света.
Света была подругой из школы. Обычная девчонка — косички, смешные заколки. Она часто звала Катю к себе домой. И вот там, у Светы дома, было… другое. Светина мама ставила на стол печенье и говорила:
— Катюша, бери, не стесняйся. Чай с лимоном? С сахаром?
Светин папа выходил из комнаты и спрашивал:
— Ну что, девчонки, как в школе? Всё нормально?
И Света, не боясь, жаловалась:
— Ой, пап, у нас контрольная была, я вообще ничего не поняла!
А папа не кричал. Он смеялся:
— Ладно, разберёмся. Давай вечером посмотрим эту тему.
Катя сидела, держала кружку двумя руками и думала: так бывает? Вот так, по-простому? Без унижений, с нежностью по отношению друг к другу. Ей становилось больно. Настолько, что хотелось встать и уйти, чтобы не видеть, как может быть по-другому. Чтобы не сравнивать. Потому что сравнение — это очень больно.
Возвращаясь домой, Катя всегда шла с опаской. Она подходила к двери и не знала чего ожидать.
В четырнадцать Катя уже работала продавцом в местном магазине. Тётя «устроила», конечно.
— Не будешь же ты у меня на шее сидеть. Пора, Катя, пора. Жизнь — она такая.
И Катя отдавала зарплату всю до копейки. Вера Алексеевна называла это «плата за проживание».
— Ты ешь? Ешь. Светом пользуешься? конечно. А водой? Вот и плати.
Катя молчала. Потому что куда ей было идти? Кому жаловаться? И что говорить, а что будет потом?
Однажды, в обычный серый день, когда в магазине пахло только что привезенным хлебом, дверь открылась — и вошёл мужчина лет сорока.
Красивый. Строго одетый. Классическое пальто, аккуратные перчатки, взгляд — внимательный. Он замер у входа, будто кого-то искал. Катя подняла глаза — и у неё неприятно кольнуло под рёбрами.
Мужчина подошёл ближе.
— Здравствуй, — сказал он. — Ты Катя?
Катя напряглась.
— Да… А вы кто?
— Меня зовут Александр Андреевич. И… я тебя знаю. Вернее, знаю о тебе.
Катя инстинктивно отступила на полшага, ухватилась пальцами за край стойки.
— Я вас не знаю.
Он кивнул, как будто ожидал.
— Понимаю. И это нормально. Я… знал твою маму. Машу.
Слово «мама» ударило в грудь.
— Что? — Катя выдохнула. — Мою маму?
— Да. Мы можем поговорить? Не здесь. После твоей смены. В парке. Я буду ждать. Если ты… захочешь.
Катя хотела сказать «нет». Но в горле застряло любопытство.
— Я… не знаю, — прошептала она.
— Я не прошу верить мне с ходу, — мягко сказал он. — Просто дай мне десять минут. Ладно?
Он оставил на прилавке визитку и ушёл. Катя смотрела ему вслед и чувствовала, как дрожат руки. В голове шумело: а если он такой же, как те? а если…
Любопытство пересилило и она пошла. В назначенное время в парке Александр Андреевич уже ждал. Сидел на скамейке. Рядом — большой плюшевый мишка, нелепый и трогательный, как привет из детства, которого у Кати почти не было.
Катя подошла пугливо. Села на край скамейки, готовая в любой момент вскочить.
— Это… кому? — кивнула она на мишку, не зная, что сказать.
— Тебе, — тихо ответил он. — Я не знал, что дарят девочкам в четырнадцать… но почему-то подумал, что подарить такого медведя будет правильно.
Катя сглотнула.
— Зачем вы меня искали?
Он выдохнул, посмотрел на небо, как будто собирался с силами.
— Твоя мама, Маша… была моей первой и единственной любовью.
Катя замерла. Внутри поднялось странное чувство.
— Вы врёте.
— Нет, Катя. Я… не горжусь тем, как всё вышло. Мои родители тогда были… жёсткими. Им не нравилась твоя мама. «Не твоего круга», — говорили они. И меня отправили учиться за границу.
Катя слушала, и у неё сами собой сжимались пальцы в кулаки.
— Я уехал. На 4 года... А когда вернулся в Россию, узнал, что она вышла замуж. За твоего отца.
— За папу, — тихо сказала Катя, и от этого слова у неё защипало глаза.
— Да, — кивнул он. — Я уехал снова. И остался там. Знаешь… я так никого и не полюбил. Не смог. Глупо звучит, да?
— Недавно я созванивался с другом детства, — продолжил Александр Андреевич. — И он сказал: «Маша давно погибла. И у неё есть дочь. Живёт с женщиной, о которой все говорят плохо».
Катя напряглась, будто по спине провели холодной рукой.
— Вера Алексеевна…
— Да, — он опустил взгляд. — Я приехал, потому что меня что-то зацепило. Не знаю, как объяснить… тянуло. Я приехал и стал наблюдать за твоей жизнью.
— Наблюдать?! — Катя резко повернулась к нему. — Это… это странно!
— Согласен. Странно. Но я хотел убедиться, что тебе не угрожает опасность.
Катя сжалась.
— Это не ваше дело.
— Моё, — тихо, но твёрдо сказал он. — Потому что в тебе я вижу твою маму. Одно лицо. Один взгляд. И потому что я всю жизнь хотел ребёнка… и когда узнал, что у Маши есть дочь... Я подумал, что смог бы быть отцом..
Катя резко встала.
— Вы не можете вот так прийти и сказать: «Я буду тебе отцом»! Вы кто вообще?!
Он поднялся тоже, но не приблизился. Держал дистанцию, как человек, который не хочет спугнуть.
— Я не прошу, чтобы ты называла папой незнакомого тебе человека, — сказал он. — Я прошу… дай мне время. Я помогу. Я сделаю так, чтобы ты была в безопасности. Я… хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Катя стояла, и у неё тряслись губы.
— А если вы тоже уйдёте? — выдохнула она. — Как все… У меня же… у меня никого нет.
Александр Андреевич сглотнул.
— Я уже однажды ушёл от твоей мамы, — тихо сказал он. — И я себя за это ненавижу. Второй раз… я не имею права.
Катя долго молчала. Ветер шевелил её волосы, мишка на скамейке выглядел нелепо и трогательно. И вдруг Катя поймала себя на мысли, что хочет ему поверить.
Так началась новая глава.
Александр Андреевич сделал всё, что нужно. Документы, проверки, разговоры. Вера Алексеевна кричала, швыряла бумажки, обвиняла всех подряд:
— Да вы что, с ума сошли?! Она моя! Я её растила!
— Вы её использовали, — спокойно отвечали ей. — И подвергали риску.
Катя сидела в кабинете, слушала это и не чувствовала победы. Она чувствовала… облегчение. Как будто с плеч сняли большой мешок.
Когда Катя переехала, первое время она всё равно вздрагивала от звуков. Прятала еду «на потом». Старалась мыть тарелки сразу, до скрипа, потому что иначе — накажут. Ночью просыпалась и слушала тишину, не веря, что в этой тишине нет угрозы.
Александр Андреевич однажды сел рядом и сказал.
— Кать… ты не обязана быть удобной. Ты можешь быть собой. Понимаешь?
— Я не знаю, какая я, — честно сказала она.
Он улыбнулся грустно.
— Узнаешь. Потихоньку.
В восемнадцать Катя уехала с ним в Америку. Как дочь — пусть и не по крови.
В аэропорту, перед посадкой, Катя вдруг остановилась и прошептала:
— Александр Андреевич…
— Да?
Она смотрела на него и никак не могла выговорить то, что жило в ней давно.
— Спасибо… пап.
Он замер. На секунду. А потом резко отвернулся, будто в глаз попала соринка.
— Все хорошо, — сказал он сипло. — Катюш, полетели домой.