— Дом оформлен на меня по наследству, а твои уже распределяют спальни? Вы серьёзно? — голос у Яны в ту секунду был такой, что даже воробей за окном, кажется, замолчал.
В комнате стояли трое. Свекровь — Галина Николаевна — с видом человека, которого прервали на полуслове во время совершенно невинного дела. Свёкор — Виктор Павлович — у подоконника, с руками в карманах, глядящий в сторону сада с подчёркнутым безразличием. И Денис — посередине, с тем выражением лица, которое Яна за три года брака научилась читать безошибочно: он не возражал. Он просто стоял и не возражал.
Яна ещё держала в руках пакеты с продуктами. Она поставила их на пол у двери — аккуратно, без хлопка. И прошла вперёд.
Дом в посёлке Яна получила от деда. Михаил Степанович умер на восемьдесят первом году жизни — тихо, во сне, как говорят, самой лёгкой смертью. Он прожил в этом доме сорок с лишним лет: построил его сам, вместе с братом и соседом, ещё в советские времена, когда брус возили за сто километров и таскали на плечах от дороги до участка. Дом получился крепкий, приземистый, с толстыми стенами и маленькими сенями, которые дед называл «предбанником» и в которых всегда пахло старыми сапогами и вяленой рыбой.
Яна была его единственной внучкой. Сын Михаила Степановича — отец Яны — уехал в город ещё в молодости и обратно не вернулся. Приезжал раз в год, на Новый год, с женой и Яной, привозил деду коньяк и мандарины, сидел два дня и снова уезжал. Яна же ездила чаще — школьницей проводила у деда каждое лето, потом реже, потом снова чаще, когда в городе стало тесно и шумно, а здесь — просторно и по-своему хорошо.
Дед оставил дом ей. Не родителям, не дяде, которого у Яны, впрочем, и не было, — именно ей. В завещании была одна строчка: «Внучке Яне, которая приезжала». Нотариус, зачитывая это, слегка улыбнулся. Яна не улыбнулась — только кивнула.
Через шесть месяцев после смерти деда она вступила в права наследства и оформила дом на себя. Это был длинный и скучный процесс с бумагами, очередями, справками из разных мест — но она прошла его до конца. Дом стал её собственностью. Полностью и единолично.
К тому времени они с Денисом уже год как были женаты.
***
С Денисом Яна познакомилась на дне рождения общей подруги — из тех знакомств, которые не планируются, просто случаются между десертом и танцами. Он был инженером-строителем, спокойным, немного закрытым человеком с хорошим чувством юмора, которое проявлялось только тогда, когда он кому-то доверял. Яне он доверился довольно быстро — и она ответила тем же.
Когда встал вопрос о том, где жить после свадьбы, Денис не колебался ни минуты.
— Переедем к тебе. Дом большой, нам хватит. Главное — жить вместе, а не кому что принадлежит.
Яна тогда посмотрела на него внимательно — не проверяя, а просто запоминая. Он говорил это легко, без усилия, и именно это её успокоило. Она не была из тех людей, которым важно заявить права вслух. Но знала: дом — её. И это её устраивало.
Они переехали весной. Денис занялся небольшим ремонтом — перекрыл протекавшую трубу, заменил рассохшееся окно в кухне, покрасил забор. Яна занялась огородом и интерьером — постепенно, без спешки, превращая дедов дом во что-то своё и одновременно совместное. Получалось хорошо.
Родители Дениса — Галина Николаевна и Виктор Павлович — жили в соседнем городе, примерно в ста двадцати километрах. Приезжали на праздники, иногда без повода — просто так, посмотреть, как молодые устроились. Яна принимала их без возражений: приехали, пообедали, переночевали, уехали. Обычное дело.
Но постепенно что-то начало меняться.
***
Сначала Яна не могла бы сказать точно, что именно её беспокоит. Просто какое-то ощущение — едва заметное, как слабый запах, который чувствуешь, но не можешь определить. Галина Николаевна приезжала всё чаще. Задерживалась всё дольше. И вела себя как-то… иначе.
Яна замечала взгляды свекрови — внимательные, оценивающие, блуждающие по комнатам не как взгляд гостьи, которая рассматривает чужой дом из вежливого интереса, а как взгляд человека, который мысленно переставляет мебель. Галина Николаевна могла остановиться у проёма между кухней и гостиной и произнести задумчиво: «Если здесь убрать этот комод, было бы светлее». Или войти в дальнюю комнату и заметить с интонацией архитектора: «Хорошая комната. Тихая. Сюда бы нормальную кровать поставить».
Яна поначалу отвечала нейтрально. Говорила: «Может быть» или «Посмотрим». Переводила разговор.
Денис на эти реплики не реагировал никак — просто не замечал или делал вид, что не замечает. Яна несколько раз пробовала сказать ему вечером: «Твоя мама как-то странно смотрит на дом». Он пожимал плечами: «Она просто интересуется». Яна не настаивала.
А потом наступила та суббота.
***
Родители Дениса приехали в пятницу вечером — неожиданно, без предупреждения, сославшись на то, что «ехали мимо». Яна выставила на стол всё, что было, постелила им в дальней комнате, как обычно. Ужинали долго, говорили о разном. Виктор Павлович расспрашивал Дениса про работу, Галина Николаевна хвалила картошку и рассказывала про соседку, у которой в саду выросли невиданные кабачки. Всё было привычно и в общем-то мирно.
Утром Яна уехала в магазин — надо было взять продуктов, плюс заехать в аптеку. Поездка заняла часа полтора. Когда она вернулась домой, в прихожей было тихо, а из дальнего коридора доносились голоса. Она поставила пакеты у двери и пошла на звук.
Голос Галины Николаевны она узнала сразу — тот уверенный, чуть повышенный тон, который появлялся у свекрови, когда она рассуждала о чём-то, что считала решённым:
— …эту комнату лучше отдать старшему внуку, когда приедут. А мы с папой займём дальнюю, там спокойнее. В средней можно сделать что-то вроде кабинета…
Яна остановилась у порога спальни — той самой, которую они с Денисом обустраивали первые месяцы после переезда. Новый матрас, шторы, которые она выбирала три недели. Галина Николаевна стояла посреди комнаты и обводила взглядом стены. Виктор Павлович кивал с видом человека, который обдумывает услышанное. Денис стоял у окна и тоже кивал.
Именно это — кивок Дениса — и стало той точкой, в которой у Яны кончилось молчаливое терпение.
Она вошла. Лицо у неё, по её собственному ощущению, в ту секунду стало совершенно другим — не злым, нет, а каким-то очень чётким, как бывает, когда человек принимает решение.
— Дом оформлен на меня по наследству, а твои уже распределяют спальни? Вы серьёзно? — голос вышел резче, чем она планировала, но Яна не стала его смягчать.
В комнате повисла тишина. Галина Николаевна первой её нарушила — с улыбкой, призванной разрядить обстановку:
— Яночка, ну мы же просто так обсуждали. Ничего конкретного.
— Конкретного? — Яна медленно прошла вперёд и остановилась напротив мужа. Посмотрела на него — долго, без слов. — Денис, когда именно вы решили, что можете планировать здесь постоянное проживание?
Денис открыл рот. Закрыл. Потом всё же сказал:
— Мама хотела перебраться поближе к нам. Мы просто прикидывали…
— Прикидывали, — повторила Яна тихо. — Хорошее слово. — Она повернулась к свекрови. — Галина Николаевна, а кто давал согласие на переезд в этот дом? Ко мне кто-нибудь обращался с этим вопросом?
Галина Николаевна выпрямилась. Улыбка исчезла.
— Яна, ну это же семья. Разве нельзя по-человечески?
— По-человечески — это обсудить заранее. — Яна говорила ровно, без повышения тона, и именно это, кажется, действовало сильнее всего. — По-человечески — это спросить хозяйку дома, прежде чем делить её комнаты. Я не слышала ни одного такого вопроса.
— Но дом большой! Вам не тесно вдвоём…
— Размер не имеет отношения к делу. — Яна коротко посмотрела на Виктора Павловича, который всё это время хранил молчание с видом человека, предпочитающего не ввязываться. — Этот дом — моя собственность. Я получила его в наследство и оформила на себя. Ни у кого другого прав на него нет, и это не обсуждается.
— Яна… — начал Денис.
— Денис, не сейчас.
Он замолчал.
***
Яна вышла из комнаты, прошла на кухню и поставила чайник — не потому что хотела чаю, а потому что надо было что-то делать руками. За окном в саду качалась яблоня: в этом году урожай был приличный, она собиралась в следующие выходные снять что успело. Яблоки — это было что-то своё, понятное, без подводных течений.
Через несколько минут в кухню вошёл Денис. Сел на табурет у стола. Молчал.
— Ты знал? — спросила Яна, не оборачиваясь.
— О чём?
— О том, что они собирались переехать.
Пауза была достаточно долгой, чтобы ответить на вопрос без слов.
— Мама говорила, что хотела бы быть ближе… — начал он.
— Говорила тебе.
— Ну… да.
— И ты не счёл нужным сообщить мне.
Денис поднял взгляд.
— Я думал, ты не будешь против. Дом большой, места хватит…
— Денис. — Яна наконец обернулась. — Ты взял за меня решение, которое было не твоим принимать. Это не мелочь.
— Яна, они мои родители.
— Я знаю. И я принимаю их в гости. Я готовлю, стелю постель, не говорю ни слова против. Но «в гости» и «переехать» — это разные вещи. И это моё право — решать, кто живёт в моём доме.
Денис смотрел в стол.
— Ты говоришь «мой дом», будто я здесь чужой.
— Ты здесь муж. — Яна говорила без злобы, но и без мягкости. — Это много. Но это не значит, что твои родители могут переехать без моего согласия. Одно с другим не связано.
Чайник закипел. Яна выключила плиту.
***
Галина Николаевна вышла из комнаты через полчаса — с тем видом, который бывает у людей, когда они решили считать себя обиженными. Лицо поджато, взгляд мимо. Она прошла в гостиную, и Яна слышала, как свекровь вполголоса говорит что-то Виктору Павловичу. Слов было не разобрать, да она и не пыталась.
За обедом разговор не клеился. Галина Николаевна ела молча, отвечала односложно, демонстративно не поднимала взгляд. Виктор Павлович держался нейтрально — рассказал какую-то историю про соседа, похвалил суп. Денис сидел между двух огней с видом человека, которому очень хочется стать невидимым.
Яна ела спокойно. После обеда помыла посуду, вышла в сад, проверила яблоню. Птицы расклевали несколько плодов на нижних ветках. Она сняла парочку уцелевших, протёрла о рубашку и съела прямо там, стоя у дерева. Было тихо, пахло землёй и поздним летом. Здесь, в этом саду, всё было на своих местах.
Вечером Денис долго разговаривал с матерью — Яна слышала голоса из дальней комнаты, не слова. Потом тишина. Потом он вышел в кухню, где она читала.
— Я объяснил им, что так не будет, — сказал он.
Яна подняла взгляд.
— Как они?
— Мама обиделась. Папа сказал, что понимает.
— Хорошо.
Денис сел напротив.
— Я должен был сказать тебе раньше. Когда мама впервые заговорила об этом.
— Да.
— Прости.
Яна помолчала.
— Ты не подумал, что это не твоё решение. Не потому что ты плохой — просто не подумал. И я хочу, чтобы ты это понял, а не просто извинился.
— Понял, — сказал он. И, судя по тому, как это прозвучало, — действительно понял.
***
Родители Дениса уехали на следующее утро. Галина Николаевна прощалась сдержанно — поцеловала сына в щёку, Яне кивнула. Виктор Павлович пожал руки обоим и сказал, что яблоки в этом году хороши. Яна ответила, что урожай правда удался.
Когда их машина скрылась за поворотом, Яна вернулась в дом. Прошла по комнатам — кухня, гостиная, спальня, дальняя. Всё было на месте. Дедов буфет в гостиной, который она так и не решилась выбросить. Старый барометр на стене, который больше не работал, но висел. Половики, которые она привезла с рынка в прошлом году.
Это был её дом. Не в смысле документов — хотя и в смысле документов тоже. А в том смысле, что она знала здесь каждый угол, каждую скрипучую половицу, каждое пятно света в разное время суток. Она знала, как пахнет этот дом в июле и как — в октябре. Она знала, что дед сажал смородину вдоль забора потому, что так делал его отец, а яблоня у сарая была посажена в год, когда родился папа.
Это не коллективная собственность. Это её история.
***
В последующие недели Яна несколько раз думала о том разговоре в спальне. Не с обидой — обида прошла довольно быстро, — а с каким-то трезвым интересом: как это вообще получилось? Галина Николаевна ведь, в сущности, была нормальным человеком — не злым, не расчётливым. Просто привыкла к тому, что семья — это общий котёл, где у каждого есть доступ ко всему. Такая логика. И в рамках этой логики она не видела ничего особенного в том, чтобы прикинуть, кто где будет спать.
Но эта логика не работала здесь. Потому что дом был не общим. Потому что его получили не все вместе — его получила Яна. От человека, который знал, кому он оставляет.
Яна позвонила отцу — просто так, без повода.
— Пап, ты в дедов дом давно не приезжал.
— Давно, — согласился он. — Всё никак. Ты как?
— Нормально. Приезжай как-нибудь. Яблоки нынче хорошие.
— Приеду, — сказал он. — Обязательно приеду.
Яна не знала, приедет ли он в этом году или в следующем — отец всегда обещал и всегда откладывал. Но ей было важно позвонить. Сказать ему про яблоки. Сохранить что-то, что ещё можно сохранить.
***
С Денисом они в те дни разговаривали больше, чем обычно. Не о родителях — о другом. О том, как они хотят жить дальше. Что им важно, а что нет. Когда-то у них был такой разговор в самом начале — долгий, немного сумбурный, очень честный. Теперь был ещё один.
— Я не хочу строить стены между нами и моими, — сказал Денис однажды вечером.
— Я тоже не хочу стен. Я хочу понятных правил. Это не одно и то же.
— Какие правила?
— Приезжают — хорошо. Звонят заранее. Живут, сколько договорились. О переезде — разговор со мной, не за моей спиной. Это не жёстко. Это просто честно.
Денис помолчал.
— Мама обидится.
— Возможно. Но это её дело — обижаться или нет. Моё дело — обозначить границы. Твоё дело — поддержать.
Он посмотрел на неё — долго, без слов.
— Ладно, — сказал наконец. — Поддержу.
И это прозвучало не как капитуляция, а как выбор. Что было совсем другим.
***
В ноябре они с Денисом впервые по-настоящему поговорили о будущем — не в смысле детей или переездов, а в том смысле, каким они хотят видеть этот дом через пять лет. Денис сказал, что хотел бы отремонтировать баню — та стояла в углу участка, покосившаяся, нетопленная уже несколько лет. Яна согласилась. Сказала, что хотела бы посадить вишни вдоль дорожки — дед всегда собирался, да так и не посадил.
— Родители могут приезжать летом, — добавил Денис, глядя в сторону. — Если ты не против. Мама любит огород. Могла бы помочь с грядками.
Яна подумала.
— Пусть приезжают. Только заранее звонят.
— Договорились.
Это не было примирением в полном смысле слова — с Галиной Николаевной у них не было ни ссоры, ни бурного объяснения. Было просто то, что было: границы, обозначенные ясно, и молчаливое согласие с ними. Иногда этого достаточно. Иногда — даже больше, чем разговоров.
Яна встала, подошла к окну. За стеклом голые деревья, серое небо, дорожка, которую надо было бы засыпать гравием ещё в сентябре, да всё руки не дошли. Весной. Весной всё весной.
Она посмотрела на дом изнутри — на эти стены, этот потолок, эти углы. Дед строил его на века. И, судя по всему, попал точно.
Ещё через неделю Яна достала из дедовой тумбочки — той, что стояла в дальней комнате и которую она никогда не перебирала, — старую записную книжку. Дед вёл её всю жизнь: телефоны, адреса, какие-то заметки. «Купить муки», «отдать Кольке рубль», «Яна приедет в пятницу» — это было написано карандашом, крупным почерком. Дата — двенадцать лет назад. Яна тогда ещё в институте училась.
Она долго сидела с этой книжкой. Потом положила её обратно в тумбочку.
Что-то есть в том, что одни вещи достаются тем, кто приезжал. Кто помнит, как скрипит третья ступенька. Кто знает про рубль, одолженный Кольке. Кто приедет и в следующую пятницу, и в ту, что после.
Яна закрыла тумбочку. Вышла в коридор. Остановилась у зеркала — старого, в деревянной раме, которое висело здесь столько, сколько она себя помнила. Посмотрела на себя — не критически, не задумчиво, а просто. Потом пошла ставить чайник.
Жизнь продолжалась. Дом стоял. И это было главным.
Однажды вечером, уже в декабре, когда за окном лежал настоящий снег и посёлок затих, как затихает только зимой, Яна нашла на полке старую фотографию. Она стояла в рамке между книгами — Яна видела её тысячу раз и не замечала. На фотографии был дед — молодой, лет тридцати пяти, с лопатой в руках, на фоне стен, которые явно только-только поднялись. Стройка. Самое начало.
Рядом с ним стоял незнакомый мужчина — наверное, тот самый брат или сосед, которые помогали строить. Оба щурились против солнца. Оба улыбались.
Яна взяла фотографию в руки. Посмотрела. Потом поставила обратно — точно на то же место.
Некоторые вещи не надо объяснять. Они просто есть. И они останутся.
Яна в тот вечер долго сидела на крыльце. Небо над посёлком было тёмно-синим, почти чёрным, с редкими звёздами — в городе таких не увидишь, слишком много света. Здесь же, на краю посёлка, где последние огороды упирались в поле, темнота была настоящей. Дед любил выходить сюда по вечерам с кружкой и просто сидеть. Яна переняла эту привычку, сама того не заметив.
Она думала о том, что произошло. Не с обидой — с каким-то тихим удивлением перед тем, как устроен человек. Галина Николаевна не была злой женщиной. Она искренне хотела быть ближе к сыну. Хотела, чтобы внуки знали бабушку с дедушкой. Это всё понятно, это всё человеческое. Но между «хотеть» и «просто взять» — расстояние, которое она, похоже, не замечала. Привыкла, что желание достаточно само по себе.
А желания — мало. Нужно ещё спросить.
Яна вернулась в дом, когда похолодало. Денис уже спал. Она легла рядом, посмотрела в потолок — тот самый, который дед белил каждую весну, а она после его смерти ни разу не трогала и трогать не собиралась. В темноте его не было видно, но она знала, что он там. Крепкий. Свой.
Соседка Зоя Ивановна зашла через три дня — принесла варенье из терновника, которое делала каждый год и каждый год угощала всех в округе. Зашла, как всегда, без звонка: в посёлке так было принято, калитка у Яны не запиралась.
— Слышала, гости у тебя были, — сказала Зоя Ивановна, устраиваясь на табурете у стола с видом человека, у которого есть время. — Свёкры?
— Они.
— Ну и как?
Яна поставила перед ней кружку.
— Нормально. Поговорили.
Зоя Ивановна хмыкнула — с той интонацией, которая означала «понимаю всё без подробностей».
— Михаил Степанович знал, кому дом оставить, — сказала она, помешивая в кружке. — Он мне говорил ещё при жизни: «Зоя, Янка — она правильная. Не отдаст и не растеряет».
Яна ничего не ответила. Только кивнула. И почему-то именно эти слова — чужие, переданные через столько лет — сели в неё крепче всего остального.
Осенью Галина Николаевна позвонила сама — первый раз после того приезда. Голос был другой: осторожный, без привычной уверенности.
— Яна, ну как вы там?
— Хорошо. Яблоки убрали, погреб заложили.
— Это хорошо… — Пауза. — Яна, я, может, резко тогда… ну, ты понимаешь.
— Понимаю.
— Просто хотела ближе к детям. Ничего плохого не думала.
— Я знаю, — сказала Яна. — Если захотите приехать — звоните заранее. Всегда рады.
Галина Николаевна, кажется, этого не ожидала.
— Спасибо, — сказала она, помолчав.
— Не за что.
Яна положила трубку. Вышла в сад. Стояло уже холодное бабье лето — небо белёсое, трава влажная, воздух с привкусом дыма от соседских огородов. Яблоня стояла голая, без плодов. До следующего лета.
Она постояла немного, потом вернулась в дом.
Здесь всё было на своём месте.
Как и должно быть.