Глава 3
Анфиса Дмитриевна никогда специально не искала себе спутника жизни. Они сами находились — словно магниты притягивались к её неуловимой ауре, каждый со своим набором ожиданий, страхов и тайных желаний.
Мужчины появлялись в её жизни как персонажи из разных романов: положительные и не очень. Все они были разными: старше её на несколько лет, уверенные в себе, привыкшие добиваться своего. И все, без исключения, видели в ней нечто особенное — ту самую «ценную игрушку», которую хотелось заполучить, удержать, сделать частью своей коллекции. Это была игра без правил. А беда их была в том, что Анфиса не играла по чужим правилам. Она вообще не считала, что в отношениях должны быть какие-то правила. Её естественность сбивала с толку: она могла быть нежной и отстранённой, страстной и холодной, внимательной и безразличной — в зависимости от настроения, от фазы луны, от того, как начинался день.
Она не кокетничала намеренно. Не строила из себя недотрогу. Просто жила — легко, словно скользя по поверхности жизни, не желая погружаться в её глубины. И именно это притягивало мужчин: загадка, которую невозможно разгадать, цель, которую невозможно достичь.
Один из них, Андрей, преуспевающий бизнесмен, привыкший к покорным взглядам и заранее подготовленным комплиментам, впервые в жизни почувствовал, что не контролирует ситуацию. Он дарил ей дорогие подарки, устраивал романтические ужины, пытался впечатлить связями и статусом — но Анфиса лишь улыбалась, принимая всё как должное, без восторга, без благодарности, без желания соответствовать его ожиданиям.
— Ты словно не здесь, — однажды сказал он, глядя, как она рассеянно крутит в руках бокал с вином.
— А где я должна быть? — она подняла на него глаза, и в них не было ни капли вины.
— Хотя бы со мной.
— Я и так с тобой.
Это «и так» звучало как приговор. Он понял, что никогда не сможет полностью завладеть её вниманием, её мыслями, её душой. И это делало её ещё более желанной.
Другой, Сергей – художник с вечной сигаретой в зубах и взглядом, будто видящим сквозь время, пытался покорить ее тем, что писал на холсте ее профиль. Он искал её суть, её тайну, желая уловить то неуловимое, что делало её такой притягательной.
— Ты как ветер, — говорил он, размазывая краски по полотну. — Невозможно поймать, невозможно удержать.
— А зачем ловить? — она смеялась, и этот смех звучал как музыка. — Пусть ветер будет ветром.
Он писал её десятки раз, но ни один портрет не был завершён. Каждый раз, глядя на холст, он понимал: что-то ускользает. Её душа, её сущность — они не поддавались кисти, не укладывались в рамки картины. Она была больше, чем образ, больше, чем женщина. Она была явлением.
Матвей, учёный, привыкший всё анализировать, раскладывать по полочкам, искать логику в хаосе. Он пытался понять её, как уравнение, как загадку природы. Он записывал её фразы, наблюдал за её реакциями, пытался найти систему в её поступках. Но каждый раз, когда ему казалось, что он нащупал закономерность, она делала что-то неожиданное, разрушая все его теории.
— Ты не поддаёшься классификации, — признался он однажды.
— А кто сказал, что я должна ей поддаваться? — она пожала плечами, и в этом движении было столько свободы, что ему захотелось бросить все свои исследования и просто быть рядом, не пытаясь понять, а просто любить эту необыкновенную женщину.
Но за этой лёгкостью, за этой свободой скрывалась и другая сторона. Анфиса боялась привязанности. Боялась, что, позволив, кому-то подойти слишком близко, она потеряет себя. Её детство, проведённое в семье, где чувства подавлялись ради «порядка», научило её одному: близость — это риск. Риск быть сломанной, риск быть использованной, риск потерять то единственное, что у неё было — её независимость.
Поэтому она держала дистанцию. Даже с теми, кто искренне любил её. Даже с теми, кто был готов на всё ради её улыбки. Она позволяла им быть рядом, но не позволяла войти в свой внутренний мир. Она дарила моменты, но не отдавала себя целиком.
И мужчины это чувствовали. Чувствовали, что она где-то далеко, даже когда лежала в их объятиях. Что её мысли где то в другом месте, что её сердце бьётся в другом ритме. И это одновременно мучило их и завораживало. Время шло! Мужчины приходили и уходили. Кто-то сдавался, не выдержав её холодности. Кто-то оставался, надеясь, что однажды она откроется. Кто-то уходил, сохранив в памяти лишь отблеск её улыбки, как воспоминание о чём-то недостижимом.
А Анфиса продолжала жить. Продолжала быть собой. Не стремясь никого покорить, не пытаясь никого удержать. Она просто существовала — как явление природы, как стихия, как ветер, который нельзя поймать, но можно почувствовать.
И в этом была её сила. В её неспособности подчиняться. В её нежелании играть по чужим правилам. В её свободе, которая одновременно была и её даром, и её проклятием.
Потому что свобода — это не всегда счастье. Это ещё и одиночество. Это ещё и невозможность найти того, кто примет тебя такой, какая ты есть, не пытаясь изменить, не пытаясь приручить.
Но Анфиса знала: если такой человек, когда-нибудь появится, она его узнает. Потому что он не будет пытаться её поймать. Он просто будет рядом — как равный, как партнёр, как тот, кто тоже ценит свободу больше, чем обладание.
И такой человек появился, перед которым она не смогла устоять – Артур! Артур Григорьев принял ее именно такой, какой она была. Он сам любил свободу и в свои двадцать пять ценил больше свое умение вовремя уходить, когда женщины считали, что сети расставлены надежно и что уж в этот раз они захлопнутся.
Анфиса этого не делала: Она не строила сетей, не играла в игры, не пыталась удержать, не требовала клятв и обещаний. Именно это привлекло Артура. В мире, где каждый стремился что-то доказать или заполучить, её естественность стала редкой драгоценностью. Она была собой — без масок, без уловок, без попыток соответствовать чьим-то ожиданиям. Тем самым привлекла его.
Но этому красавчику пришлось потрудиться два года, прежде чем она сказала
– Я согласна.
Два года он шёл к её сердцу, шаг за шагом доказывая, что его намерения искренние, а чувства — не мимолетный каприз. Он учился понимать её молчание, ценить её независимость, уважать её границы. Разница в двенадцать лет не смущала её — она никогда не сгибала голову перед условностями. Для неё возраст был лишь цифрой, а не мерилом зрелости или серьёзности намерений. Её душа и тело были моложе на двенадцать лет, она ощущала себя не больше, чем на двадцать пчть!
Он восхищался ею, побаивался, и ему казалось, что первый раз в жизни полюбил. Их союз стал не оковами, а крыльями. Они научились летать вместе, не теряя при этом способности парить в одиночку. Артур больше не искал повода уйти — он нашёл то, ради чего сто́ит остаться.
Она по-прежнему жила по своим правилам, и попытки ее сломать или еще хуже приручить оборачивались разочарованием для тех, кто решался на эту авантюру. Многие мужчины приходили и уходили, оставив после себя лишь лёгкий шлейф воспоминаний. Но не Артур!