— Ты выбрала её, а не меня. Собственную мать.
Голос свекрови звенел от обиды. Римма Петровна стояла в дверях кухни, прижимая к груди сумку, будто щит.
Дина замерла с тарелкой в руках. За спиной капала вода из крана — монотонно, равнодушно. В комнате играл телевизор, Артём смотрел футбол.
— Римма Петровна, я ничего не выбирала. Просто сказала, что на Новый год мы останемся дома.
— Дома! — свекровь всплеснула руками. — А я, значит, буду одна сидеть? Как собака?
Дина поставила тарелку в раковину. Пальцы подрагивали.
Три года назад всё было иначе. Три года назад Римма Петровна улыбалась на свадьбе, называла её доченькой, обещала любить как родную. Три года назад Дина верила.
Артём появился в дверях кухни, потирая глаза.
— Что тут происходит?
— Спроси у своей жены, — отрезала Римма Петровна. — Она решила, что я им больше не нужна.
Дина молча вытирала руки полотенцем. Объяснять бесполезно — она уже пробовала. Сто раз пробовала.
Всё началось с мелочей. Сначала свекровь просто заходила без звонка — у неё были ключи от их квартиры. Потом стала переставлять вещи на кухне. Потом — давать советы.
«Ты неправильно готовишь борщ».
«Зачем тебе эта работа? Сиди дома, роди ребёнка».
«Артёмушка любит, чтобы рубашки были выглажены с двух сторон».
Дина терпела. Улыбалась. Кивала. Варила борщ по рецепту свекрови, хотя он получался кислым. Гладила рубашки с двух сторон, хотя это занимало вдвое больше времени. Увольняться с работы не стала — это было её последнее убежище.
А потом случилось то, что изменило всё.
Римма Петровна пришла, когда Дины не было дома. Открыла своими ключами. И выбросила её вещи из шкафа в спальне.
Не все — только те, что считала неприличными. Платье с декольте. Юбку выше колена. Нижнее бельё, которое показалось ей вызывающим.
— Это не подходит замужней женщине, — объяснила она Артёму. — Я просто навела порядок.
Дина узнала вечером. Открыла шкаф — и не нашла половины вещей. Артём стоял рядом, виновато пряча глаза.
— Мама сказала, ты сама хотела их выбросить...
— Я ничего не хотела выбрасывать. Это мои вещи.
— Ну, может, она неправильно поняла...
Дина села на кровать, обхватила голову руками. В горле стоял ком. Не от потери вещей — от понимания. Артём не встанет на её сторону. Никогда.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала мерное дыхание мужа. Вспоминала, как они познакомились.
Артём был добрым. Весёлым. Заботливым. Он приносил ей кофе в постель, дарил цветы без повода, называл солнышком. Она влюбилась в него за три недели. Вышла замуж через полгода.
О свекрови тогда не думала. Римма Петровна казалась милой женщиной — немного властной, но любящей.
«Она просто переживает за сына», — говорила себе Дина.
«Она привыкнет ко мне».
«Она примет меня».
Не приняла. Не привыкла. Переживания переросли в контроль, а контроль — в тиранию.
Дина работала в издательстве, редактором. Каждый день она уходила из дома в восемь утра и возвращалась в семь вечера. Эти одиннадцать часов были единственным временем, когда она чувствовала себя собой.
На работе её уважали. Ценили. Прислушивались к мнению. Коллеги смеялись над её шутками, начальник хвалил за внимательность. Там она была Диной Караваевой, хорошим специалистом.
Дома она превращалась в невестку. Неправильную. Неподходящую. Недостаточную.
— Почему ты так поздно? — спрашивала Римма Петровна, когда приходила в гости. — Разве нормальная жена бросает мужа голодным?
— Артём умеет готовить, — отвечала Дина.
— Умеет! Но не должен. Это женская обязанность.
Артём молчал. Всегда молчал. Это было хуже всего — его молчание.
Однажды Дина спросила напрямую:
— Ты когда-нибудь скажешь ей, что она неправа?
Артём поморщился.
— Дин, ну она же мать. Она добра желает.
— Она выбросила мои вещи.
— Ну, она погорячилась...
— Она звонит мне пять раз в день, чтобы спросить, что я готовлю на ужин.
— Она просто беспокоится...
— Она сказала моей маме, что я плохая хозяйка.
Артём замолчал. Отвёл глаза.
— Я поговорю с ней.
Он не поговорил. Или поговорил так, что ничего не изменилось.
Римма Петровна продолжала приходить. Продолжала критиковать. Продолжала переставлять вещи, давать советы, намекать, что Дина недостойна её сына.
А Дина продолжала терпеть. Потому что любила Артёма. Потому что надеялась. Потому что не знала, как по-другому.
Переломный момент наступил в октябре.
Они поехали на дачу к родителям Дины — помочь с урожаем. Римма Петровна напросилась с ними.
— Хочу познакомиться с вашей семьёй поближе, — сказала она сладким голосом.
Дина знала, что это ложь. Но отказать не смогла.
На даче свекровь развернулась во всю мощь. Критиковала дом родителей Дины — слишком старый, слишком запущенный. Критиковала обед, который приготовила мама — слишком простой, без изысков. Критиковала огород — неправильно посажено, неправильно ухожено.
Мама Дины молчала, стиснув зубы. Отец ушёл в сарай и не выходил до вечера.
А потом Римма Петровна сказала:
— Теперь понятно, почему Дина такая. Яблоко от яблони.
Это было сказано негромко, как бы между прочим. Но Дина услышала. И её мама услышала тоже.
Что-то внутри щёлкнуло. Будто переключили выключатель.
— Римма Петровна, — сказала Дина ровным голосом, — я думаю, вам пора домой.
Свекровь округлила глаза.
— Что?
— Я вызову вам такси. Поезжайте.
— Артём! — Римма Петровна повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?
Артём стоял растерянный, переводил взгляд с матери на жену.
— Дин, ну зачем так...
— Затем, что она оскорбила мою маму в её собственном доме. И я не собираюсь это терпеть.
Римма Петровна схватилась за сердце.
— Мне плохо! Артёмушка, мне плохо!
— Сядьте, выпейте воды, — Дина протянула стакан. — Такси будет через пятнадцать минут.
Свекровь смотрела на неё с ненавистью. Чистой, открытой. Маска «любящей матери» слетела окончательно.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипела она. — Артём, поехали. Со мной.
Артём посмотрел на Дину. В его глазах плескалась паника.
— Я... я не могу её одну оставить. Она правда плохо себя чувствует.
— Конечно, — кивнула Дина. — Поезжай.
Они уехали вместе. Артём и его мать. А Дина осталась на даче с родителями.
Мама обняла её молча. Долго держала, гладила по голове.
— Доченька, — сказала она наконец, — ты замечательная. Не слушай её.
Дина кивнула, глотая слёзы.
В тот вечер она приняла решение.
Домой Дина вернулась через три дня. Артём встретил её на пороге — бледный, с синяками под глазами.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Надо.
Сели на кухне. Как тогда, в первый год, когда обсуждали планы на будущее, мечтали о детях, о доме за городом. Только теперь между ними лежала пропасть.
— Мама очень расстроена, — начал Артём.
— Я тоже.
— Она говорит, ты её унизила.
— Она унизила мою маму. В её доме. При всех.
Артём потёр лоб.
— Может, она не так выразилась...
— Артём, — Дина подалась вперёд, — скажи мне честно. Один раз. Ты когда-нибудь встанешь на мою сторону?
Он молчал. Долго, мучительно.
— Она моя мать, Дин. Я не могу...
— Не можешь что? Сказать ей, что она неправа? Попросить её уважать твою жену? Установить границы?
— Она старый человек, она не изменится...
— А я должна терпеть? Всю жизнь?
Артём опустил голову.
— Я не знаю, что делать.
Дина встала, отошла к окну. За стеклом темнело, зажигались фонари. Обычный вечер. Обычный город. Необычное решение.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Мне нужно время. Отдельно от тебя.
— Что? — Артём вскочил. — Дина, ты что говоришь?
— Я говорю, что больше не могу так жить. Я устала быть неправильной. Устала оправдываться. Устала ждать, что ты защитишь меня хотя бы раз.
— Я защищаю! Я говорю с ней...
— Артём, — Дина повернулась к нему, — ты ни разу не сказал ей остановиться. Ни разу не сказал, что она переходит черту. Ты всегда находишь ей оправдания. А мне говоришь потерпеть.
Он стоял посреди кухни, потерянный, маленький.
— Я люблю тебя, — сказал он хрипло.
— Я тоже тебя люблю. Но этого недостаточно.
Дина ушла к подруге. Светлана жила одна в двухкомнатной квартире, работала в том же издательстве. Они знали друг друга восемь лет — со студенческих времён.
— Правильно сделала, — сказала Света, наливая чай. — Давно пора было.
— Я не знаю, правильно или нет. Я просто больше не могла.
— Это и есть правильно.
Дина жила у подруги две недели. Ходила на работу, возвращалась вечером, смотрела сериалы. Спала — впервые за долгое время — спокойно.
Артём звонил каждый день. Писал сообщения. Просил вернуться. Обещал поговорить с матерью.
На третий день позвонила Римма Петровна.
— Дина, хватит устраивать цирк. Возвращайся домой. Артём изводится.
— Римма Петровна, это между мной и Артёмом.
— Это между всеми нами! Ты разрушаешь семью!
— Вы её разрушили давно, — Дина нажала отбой.
Руки не дрожали. Голос не срывался. Внутри было пусто и спокойно.
На исходе второй недели Артём пришёл к ней на работу. Стоял у входа с букетом, как тогда, когда ухаживал за ней.
— Пожалуйста, — сказал он, — давай поговорим. Нормально.
Они зашли в кафе напротив. Сели у окна. Артём вертел в руках чашку, не решаясь начать.
— Я поговорил с мамой, — сказал он наконец.
— И?
— Она... она согласилась. Больше не будет приходить без звонка. Не будет переставлять вещи. Не будет критиковать.
Дина смотрела на него молча.
— Я отдал ей ключи от нашей квартиры, — добавил Артём. — Точнее, забрал обратно.
Это было неожиданно. Дина моргнула.
— Правда?
— Правда. — Артём потянулся к её руке. — Дин, я понял. Я был идиотом. Я позволял ей... всё это. Потому что боялся её расстроить. А тебя расстраивал каждый день.
Дина молчала. В голове крутились все эти годы — унижения, терпение, надежды.
— Я не могу обещать, что всё сразу станет идеально, — продолжал Артём. — Мама есть мама. Но я буду на твоей стороне. Всегда. Обещаю.
— Почему сейчас? — спросила Дина. — Почему не раньше?
Артём помолчал.
— Потому что раньше я не верил, что ты уйдёшь. Думал — поворчишь и простишь. А когда ты ушла... — он сглотнул, — я понял, что теряю тебя. По-настоящему. И что мама не стоит этого. Никто не стоит.
Они сидели молча, глядя друг на друга. За окном шёл снег — первый в этом году. Пушистый, медленный.
— Мне нужно время, — сказала Дина наконец. — Чтобы поверить.
— Сколько хочешь.
— И если она снова начнёт...
— Я остановлю. Сразу.
Дина кивнула. Не сказала «да». Но и не сказала «нет».
Домой она вернулась через неделю. Артём встретил её цветами и чистой квартирой. На кухне пахло борщом — он сам приготовил, по её рецепту.
Первый месяц был странным. Римма Петровна звонила редко, приходила ещё реже. Когда приходила — вела себя сдержанно, почти вежливо. В глазах плескалась обида, но она молчала.
Артём держал слово. Когда мать начинала намекать на что-то, он мягко, но твёрдо останавливал её. Когда она попыталась покритиковать новые занавески — он сказал, что им с Диной нравится, и точка.
Дина наблюдала. Ждала. Не верила до конца.
Но месяц шёл за месяцем, и что-то менялось. Не только в Артёме — в ней самой. Она перестала сжиматься, когда звонил телефон. Перестала проверять шкафы, не пропало ли что-нибудь. Перестала извиняться за себя.
Весной они поехали к родителям Дины. Вдвоём, без свекрови. Мама накрыла стол, отец открыл домашнее вино.
— Хороший он у тебя, — сказала мама вечером, когда они мыли посуду. — Исправился.
— Посмотрим, — ответила Дина.
Но внутри она уже знала — да, исправился. Или, может, просто вырос наконец. Понял, что семья — это не только та, в которой родился. Но и та, которую создал сам.
В мае Римма Петровна позвонила.
— Можно я приеду? — спросила она непривычно тихо. — Хочу поговорить.
Дина согласилась. Приготовила чай, достала печенье. Ждала подвоха.
Свекровь пришла с тортом и виноватым выражением лица.
— Я хочу извиниться, — сказала она, не глядя в глаза. — За всё.
Дина молчала.
— Я была неправа. Я... — Римма Петровна запнулась, — я боялась тебя потерять. Артёма потерять. Думала — если буду контролировать, всё будет как надо. А получилось наоборот.
— Получилось, — кивнула Дина.
— Я не прошу, чтобы ты меня полюбила. Просто... дай шанс. Начать сначала.
Дина смотрела на неё — постаревшую, уставшую, без привычной маски превосходства. Просто женщина. Просто мать, которая боялась остаться одна.
— Хорошо, — сказала Дина наконец. — Попробуем.
Римма Петровна подняла глаза, и в них блеснуло что-то похожее на благодарность.
Идеальной свекровью она не стала. Иногда срывалась, иногда критиковала, иногда забывала о границах. Но теперь Дина знала, что за ней стоит Артём. Что она не одна.
Летом они узнали, что ждут ребёнка. Дина боялась говорить свекрови — ждала новой волны советов и контроля.
Но Римма Петровна только обняла её молча. И заплакала.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что дала мне шанс.
Вечером Дина стояла на балконе, смотрела на закат. Артём обнимал её сзади, положив ладонь на живот.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что всё могло быть иначе.
— Как — иначе?
— Я могла терпеть дальше. Или уйти насовсем.
— Но не ушла.
— Не ушла. — Она накрыла его руку своей. — Потому что ты изменился.
— Мы изменились, — поправил он. — Вместе.
Дина улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.
Границы — это не стены. Это двери, которые открываются только для тех, кто уважает то, что за ними. Она поняла это не сразу. Но поняла. И теперь знала точно — никто не имеет права переступать через тебя. Даже с самыми лучшими намерениями.
