Утро в женской консультации началось с привычной суеты и запаха казенного антисептика. Я только разложила журналы на столе, когда зазвонил телефон. На дисплее — Лена, коллега из соседнего кабинета.
— Насть, выручай! — голос Лены звучал виновато-напряженно. — У дочки температура под сорок, жду маму, чтобы передать ребенка и пулей к вам. Заведующая предупреждена, но у меня на девять утра «инвазия» записана. Генетики прислали сложную пациентку. Примешь? Там женщина семь пятниц на неделе: то хочу, то не буду, без бутылки не разберешься.
— Ладно, присылай, — вздохнула я. — Сама-то как? Может, на больничный?
— Ха-ха, какой больничный... — горько усмехнулась Лена и отключилась.
Через пять минут на моем столе лежала пухлая карта. Марина, 45 лет. Восьмая беременность. Анамнез — классический портрет женщины, которая «умеет» рожать: четверо здоровых детей, три аборта.
На первом скрининге УЗИ не выдало ни одного маркера — носик на месте, воротниковое пространство в норме. А вот биохимия «взорвалась» цифрами: риск синдрома Дауна . Генетики настаивали на амниоцентезе, но Марина, посовещавшись с мужем, написала официальный отказ. Причина в графе была краткой и по-детски наивной: «Потому что на УЗИ всё хорошо».
Прошло две недели. Срок — 15 недель. Видимо, страх все же просочился в их семью, и Марина передумала.
Она зашла в кабинет — ухоженная, уверенная в себе женщина. Рядом — муж, совсем мальчишка. Я вспомнила пометку в карте: ему 22 года, ровесник её старшего сына. Они держались за руки так крепко, будто вокруг бушевал шторм.
— Делаем? — спросила я после формального осмотра.
— Делаем, — кивнула она, глядя на мужа.
Процедура хорионбиопсии прошла штатно. УЗИ после манипуляции — идеально: отслоек нет, сердцебиение в норме. Мы отпустили её домой с надеждой на ошибку статистики. Но статистика в этот раз была безжалостна.
Через неделю пришел результат: 47ХУ, трисомия по 21 хромосоме. Мальчик. Синдром Дауна.
Консилиум №1
Перинатальный консилиум — тяжелое место. Генетики, акушеры, юристы. Марина пришла с тем же молодым мужем. Председатель аккуратно раскладывал перед ними перспективы: особенности развития, возможные патологии.
— Мы будем рожать, — отрезала Марина. — Это наш общий ребенок, плод нашей любви.
— Вы понимаете, что это на всю жизнь? — мягко спросил председатель.
— Мы справимся.
Они вышли из кабинета, светясь каким-то жертвенным пафосом. Подписанный отказ от прерывания лег в папку.
Консилиум №2
На 20-й неделе «сюрпризы» продолжились. У плода обнаружили порок сердца. Не фатальный, возможно, даже не требующий немедленной операции, но для ребенка с лишней хромосомой — лишнее звено в цепи проблем.
Снова консилиум. Снова те же лица. Марина была непреклонна: «Любовь победит всё».
Точка невозврата
На 32-й неделе на УЗИ всё было стабильно. Мы выдали рекомендации: госпитализация в 38 недель в наш центр, никаких районных больниц.
А в 35 недель Марина ввалилась в мой кабинет без записи.
Я не сразу её узнала. Куда делся лоск? Лицо серое, волосы в беспорядке, под глазами тяжелые тени. Она была одна.
— Я хочу прервать, — сказала она вместо приветствия. Голос был тусклым и сухим.
— Марина, 35 недель... Это уже не прерывание, это преждевременные роды. Что случилось?
И её прорвало. Оказалось, «великая любовь» не выдержала быта и ожидания больного ребенка. Она застала своего 22-летнего супруга с другой в их же постели.
— Он сказал, что не готов губить молодость на «дауна», — прошептала она, размазывая слезы. — Что этот ребенок нужен был только мне... А мне он теперь зачем? Я его выгнала, подаю на развод. Уберите это из меня.
Консилиум собрался в третий раз. Врачи слушали историю об измене, о рухнувшем браке, о предательстве. Но закон и медицина говорят на другом языке.
В прерывании отказали.
Проводить фетоцид (умерщвление плода в утробе) на сроке 35-36 недель без жизнеугрожающих показаний со стороны матери или смертельных пороков плода — это преступление. Плод жизнеспособен.
Марина родила у нас. Как только ей принесли документы, она написала отказ от ребенка. Даже не взглянула на мальчика. На третьи сутки она выписалась — в ту же жизнь, где её ждали четверо здоровых детей и затянувшийся бракоразводный процесс.
Судьба мальчика, на удивление, сложилась иначе. Порок сердца оказался мягким, операция не потребовалась. Через пять месяцев за ним приехала пара из соседнего региона. Они искали именно его.
А Марина? Она больше не появлялась. В её карте осталась лишь сухая запись о родоразрешении и стопка отказов, за которыми скрывалась драма одной очень короткой «вечной любви».