Хроники древней Руси
Фрагмент 26. Годы 1097—1100
Год 1097 (продолжение)
В начале ноября 1097 года, спустя всего несколько дней после того, как князья покинули Любеч, в Киеве произошло событие, взорвавшее с таким трудом достигнутый мир и приведшее к новой кровопролитной междоусобной войне.
Князь Святополк Изяславич возвращался в Киев вместе со своим двоюродным братом Давыдом Игоревичем. Тому предстоял более дальний путь — во Владимир на Волыни. Но прибыв в Киев, Давыд ошеломил Святополка, рассказав ему о грозящей им смертельной опасности. Опасность эта исходила будто бы от Владимира Мономаха и княжившего в Теребовли (на реке Серет, на западе нынешней Украины) их двоюродного племянника Василька Ростиславича.
Из «Повести временных лет»
…И пришёл Святополк с Давыдом в Киев, и рады были все люди; только дьявол печален был из-за любви этой. И вошёл сатана в сердце некоторым мужам, и начали они наговаривать Давыду Игоревичу, так говоря:
— Соединился Владимир с Васильком против Святополка и против тебя.
Давыд же, поверив лживым словам, начал наговаривать (Святополку. — А. К.) на Василька, так говоря:
— Кто убил брата твоего Ярополка? А ныне замышляет против меня и против тебя и соединился с Владимиром. Подумай о своей голове!..
И обманул Давыд Святополка, и стали они думать о Васильке, а Василько этого не знал, и Владимир тоже…
Напомню, что князь Ярополк Изяславич, брат Святополка Киевского, был предательски убит ещё в 1087 году. В этом злодейском преступлении обвинили тогда старших братьев князя Василька — Рюрика и Володаря Ростиславичей. И обвинили не без оснований: именно в Перемышль, к Рюрику, бежал убийца Ярополка, «треклятый» Нерадец.
Рюрик умер в 1092 году. Володарь же и Василько Ростиславичи по итогам Любечского съезда получили уделы в Галицкой земле: Володарь — Перемышль, а Василько — Теребовль. В Теребовль и направлялся теперь Василько, и путь его домой также лежал через Киев…
Насколько справедливы были те обвинения, которые выдвинул против теребовльского князя Давыд Игоревич?
Пожалуй, с большой степенью уверенности можно утверждать, что — намеренно или нет, — но он вводил киевского князя в заблуждение. Его старые счёты с Ростиславичами из-за Волынской земли были хорошо известны. Враждебные чувства к Ростиславичам не мог не питать и Святополк, чей брат и в самом деле погиб от руки подосланного ими убийцы. Но и Василько, и Владимир Мономах только что целовали крест в Любече, и их согласие на неприкосновенность чужих владений отнюдь не было вынужденным (по крайней мере, в отношении Мономаха это можно утверждать определённо). Позднее, когда Васильку уже нечего будет терять и он, ослеплённый, окажется в заточении в чужом городе, он, каясь в других своих прегрешениях, даст самую страшную клятву в том, что не замышлял зла против своих двоюродных дядьёв:
— Ино помышленье в сердце моём не было ни на Святополка, ни на Давыда, и се клянусь Богом и Его пришествием, что не замыслил зла братии своей ни в чём же.
И этим его словам нельзя не поверить.
Однако Святополк с лёгкостью поддался на уговоры Давыда. Как позже выяснилось, он и сам был не прочь присоединить к своим владениям и Теребовль, и Перемышль, а заодно и принадлежавший Давыду Игоревичу Владимир-Волынский.
5 ноября 1097 года Василько, оказавшийся в Киеве по пути из Любеча в свою волость, был обманом схвачен на дворе Святополка, а на следующий день перевезён Давыдом в Белгород (под Киевом) и там ослеплён. Летопись содержит подробный, наполненный мельчайшими деталями рассказ обо всех страшных событиях этих дней:
…И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополков, и Дмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковёр, и, расстелив, схватили Василька и хотели повалить его; и боролся он с ними крепко, и не могли его повалить. И вот вошли другие, и, повалив его, связали его. И, сняв доску с печи, положили на грудь ему, и сели с обоих концов Сновид Изечевич и Дмитр, но не смогли удержать его. И подступили ещё двое, и сняли другую доску с печи и сели на неё, и придавили плечи, так что грудь затрещала. И подступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, держа нож, и хотел ударить его в око, но промахнулся и порезал ему лицо, и есть рана та на Васильке и поныне. И затем ударил его в око, и вырезал зеницу, и затем в другое око, и вырезал другую зеницу. И был он тогда, словно мёртвый. И, взяв его на ковре, положили его на телегу, словно мёртвого, повезли во Владимир (Волынский. — А. К.). И когда везли его, остановились с ним, пройдя Звижденский мост, на торговище, и стащили с него сорочку окровавленную, и отдали попадье постирать. Попадья же, постирав, надела на него, пока те обедали. И стала попадья плакать над ним, словно над мёртвым, и почувствовал он плач её, и спросил:
— Где я?
Они же сказали ему:
— В городе Звиждене.
И попросил он воды. Они же дали ему, и выпил он воды, и вернулась душа в тело его, и опомнился, и ощупал сорочку, и так сказал:
— Зачем сняли её с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой я смерть принял и перед Богом предстал.
Они же, отобедавши, поехали с ним быстро на телегах по грудному пути, ибо был тогда месяц грудень, то есть ноябрь. И пришли с ним во Владимир в шестой день.
Пришёл же и Давыд с ним, словно некий улов уловив. И посадили его во дворе Вакеевом, и приставили стеречь его тридцать мужей и двух отроков княжих — Улана и Колчка.
Это было преступление неслыханное в Русской земле. Ослепление как средство расправы с политическими противниками практиковалось в Византии. Святополк и Давыд попытались привить это чисто византийское явление на русскую почву.
Весть о совершённом злодеянии потрясла русских князей, и прежде всего Владимира Мономаха:
Владимир же, услыхав, что схвачен был Василько и ослеплён, ужаснулся и, заплакав, сказал:
— Такого не бывало ещё в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших — такого зла!
И тут же послал к Давыду и к Олегу Святославичам, говоря:
— Идите к Городцу. Да исправим зло, которое случилось в Русской земле, и в нас, в братии, ибо всажен нож в нас. Если же не исправим этого, то ещё большее зло настанет в нас, и начнёт брат брата убивать, и погибнет земля Русская, и враги наши, половцы, придя, возьмут землю Русскую.
Услышав это, Давыд и Олег опечалились сильно и плакали, говоря:
— Не было этого в роду нашем.
И вскоре, собрав воинов, пришли к Владимиру. Владимир же с воинами стоял в бору. И послали Владимир и Давыд с Олегом мужей своих к Святополку, говоря:
— Зачем ты зло это учинил в Русской земле и вонзил нож в нас? Зачем ослепил брата своего? Если была на нём какая вина, обличил бы его перед нами и, доказав вину, наказал его. А теперь объяви вину его, за которую ты так поступил с ним.
И отвечал Святополк:
— Поведал-де мне Давыд Игоревич, что «Василько-де брата твоего убил Ярополка и хочет тебя убить и занять волость твою — Туров, и Пинск, и Берестье, и Погорину1; и заключил-де договор с Владимиром, что сесть Владимиру в Киеве, а Васильку во Владимире». А мне поневоле надо голову свою беречь. И не я его ослепил, но Давыд; он и увёз его к себе.
И сказали мужи Владимировы, и Давыдовы, и Олеговы:
— Не отговаривайся, будто Давыд его ослепил. Не в Давыдовом городе схвачен, не в Давыдовом ослеплён, но в твоём городе схвачен и ослеплён!
И, сказавши так, разъехались, намереваясь на следующее утро идти через Днепр на Святополка. Святополк же хотел бежать из Киева, и не дали ему киевляне бежать, но послали к Владимиру Всеволодову вдову2 и митрополита Николу, так говоря:
— Молимся, княже, тебе и братьям твоим: не погубите Русской земли! Ведь если начнёте воевать между собой, поганые радоваться будут и захватят землю нашу, которую стяжали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, обороняя Русскую землю и другие земли приискивая. А вы хотите погубить землю Русскую!
Вдова же Всеволодова и митрополит пришли к Владимиру, и молились ему, и поведали мольбу киевлян, чтобы заключить им мир, и блюсти землю Русскую, и воевать с погаными. Услышав это, расплакался Владимир и сказал:
— Поистине отцы наши и деды наши сохранили землю Русскую, а мы хотим погубить её!
И склонился на мольбу княгини, почитая её, как мать, ради отца своего. Ибо любим был отцом своим сильно; и при жизни, и по смерти не ослушивался его ни в чём, потому и послушал её, как мать. И митрополита святительский сан также почитал, и не ослушался мольбы его…
Княгиня же, побывав у Владимира, пришла в Киев и поведала всё сказанное Святополку и киевлянам, что мир будет. И начали посылать друг к другу мужей, и примирились на том, что сказали Святополку:
— Раз это Давыда обман, то ты, Святополк, иди на Давыда: либо схвати, либо прогони его.
Святополк же согласился на это, и целовали крест друг другу, заключив мир…
____________
1 Погорина (Погорынье) — территории по реке Горыни, притоку Припяти, по которой проходила граница между Киевской и Волынской землями.
2 Вторую жену Всеволода Ярославича, мачеху Владимира Мономаха.
Год 1098
О тех же событиях, но значительно короче, летописец сообщает ещё раз ниже, в статье под 6606 (1098) годом:
Пришли Владимир, и Давыд, и Олег на Святополка, и встали у Городца, и заключили мир, как уже сказал я под предыдущим летом.
Если эта датировка верна, то мир между князьями следует отнести к весне 1098 года, не ранее марта.
В исторической литературе упомянутый поход Мономаха на Киев нередко объясняют его желанием самому занять киевский стол (в чём, собственно, его и подозревал Святополк). Однако источники не дают оснований для таких подозрений. Выступая против Святополка, Мономах и его двоюродные братья Святославичи выполняли одно из условий Любечского договора («да аще кто отселе на кого будет, то на того будем все и крест честный»).
А вот для Святополка условия заключённого мира оказались выгодны, и выгодны вдвойне. Начиная войну с Давыдом Игоревичем, он не только смывал с себя обвинение в пролитии крови, в ослеплении «братанича», но и получал реальную возможность для захвата и присоединения к своим владениям города Владимира-Волынского и всей Волынской земли.
…Война между князьями набирала обороты и становилась всё более кровопролитной. При этом политические союзы противоборствующих сторон постоянно менялись.
Давыду Игоревичу так и не удалось захватить Василькову волость. Встреченный у города Бужска войском Василькова брата Володаря Ростиславича, он предпочёл уступить и отпустил Василька к брату. Теперь уже он оправдывался в совершённом злодеянии, возлагая всю вину на Святополка:
— Разве я это сотворил? В моём разве городе схвачен? Сам я боялся, что и меня схватят и то же со мной сделают. Поневоле пришлось мне присоединиться и подчиниться.
Весной 1098 года братья Ростиславичи сами начали войну с Давыдом. Взяв приступом город Всеволож (на Волыни), они предали его огню.
…И побежали люди от огня. И повелел Василько перебить всех, и сотворил мщение над людьми неповинными, и пролил кровь невинную,
Так, с очевидным осуждением, констатирует летописец. Давыд вымолил мир и прощение, но для этого ему пришлось выдать тех, кто наговаривал ему на Василька. Один из его бояр бежал, а двух других, неких Василя и Лазаря, люди Василька Ростиславича повесили на городской стене Владимира-Волынского и расстреляли из луков.
Год 1099
В этом году, выполняя условия договорённости с двоюродными братьями, Святополк Изяславич начал войну против Давыда Игоревича. В апреле, после семинедельной осады, он занял Владимир-Волынский, изгнав Давыда в Польшу. Но вместо того, чтобы довольствоваться выполнением взятого на себя обязательства, Святополк начал войну уже против Ростиславичей. В битве на Рожне поле (у Звенигорода Галичского) его войска были разбиты дружинами Василька и Володаря. Сам Святополк бежал во Владимир-Волынский. К тому времени Ростиславичи заключили союз со своим прежним врагом Давыдом Игоревичем. В войну оказались втянуты венгры, поляки и половцы. В союзе с «шелудивым» Боняком Давыд Игоревич сумел разбить венгерское войско, приведённое сыном Святополка князем Ярославом. Главную роль в побоище у Перемышля сыграли именно половцы.
Из «Венгерской хроники» (XIV век)
…После этого король1 пошёл на Русь… На помощь же руси пришло… множество половцев… Поднявшись ночью, они ранним утром поразили лагерь короля, жестоко разгромили его до полного уничтожения…
Итак, король и все его [люди], стремительно бежав, прибыли в Венгрию. Казну же его и всех, кто не мог стремительно бежать, захватили половцы. Там была такая сеча, что редко венгры бывали в такой сече. Те же из венгров, что спаслись в лесах, терзаясь голодом, ели жареные подошвы собственных сапог… Такая случилась тогда беда, что не описать.
(Перевод А. В. Назаренко)
________
1 Венгерский король Кальман, или Коломан (1095—1114/16).
Давыд сумел вернуть себе Владимир-Волынский. Здесь тоже было пролито немало крови. Во время одной из осад на стенах города погиб сын Святополка Изяславича Мстислав.
В Киево-Печерском монастыре эту смерть объясняли прежними злобами Мстислава Святополчича.
Так, незадолго до собственной гибели, в отсутствие в Киеве отца, Мстислав подверг тяжким мучениям двух печерских иноков — Феодора и Василия. Князь хотел выведать у них о якобы спрятанных в монастыре сокровищах: жёг их огнём, избивал, а Василия, «шумен от вина», поразил стрелой из лука. И когда, отбиваясь от войск Давыда Игоревича на «забралех» Владимирской крепости, Мстислав сам был поражён стрелой, то в предсмертной агонии ему показалось, будто это та самая стрела, которой он застрелил безвинного печерского монаха, — во всяком случае, так рассказывает предание, записанное в Патерике Киевского Печерского монастыря.
Год 1100
В августе 1100 года князья съехались в Витичев, город на Днепре (ниже Киева), для завершения кровопролитной войны и заключения долгожданного мира. На первом съезде, 10 августа, Святополк, Владимир и Давыд и Олег Святославичи, по всей вероятности, вырабатывали общую позицию и договаривались о перераспределении волостей.
Спустя двадцать дней, 30 августа, здесь же, в Витичеве, состоялся второй съезд, на который был приглашён князь Давыд Игоревич, главный виновник случившейся войны. Летопись подчёркивает особую роль на съезде князя Владимира Мономаха, который и держал речь перед Давыдом:
Из «Повести временных лет»
В том же месяце, в 30-й день, в том же месте собрались братья все: Святополк, Владимир, Давыд, Олег. И пришёл к ним Давыд Игоревич, и сказал им:
—Зачем меня призвали? Вот я. У кого на меня обида?
И отвечал ему Владимир:
— Ты сам прислал к нам: «Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды». И вот пришёл и сидишь с братией своей на одном ковре. Почему же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?
И ничего не отвечал Давыд. И встали все братья на конях. И встал Святополк со своей дружиной, а Давыд и Олег со своей отдельно друг от друга, а Давыд Игоревич сидел отдельно, и не допустили его к себе, но отдельно совещались о Давыде. И, посовещавшись, послали к Давыду мужей своих: Святополк Путяту, Владимир Орогостя и Ратибора, Давыд и Олег Торчина. Посланные же пришли к Давыду и сказали ему:
— Так говорят тебе братья: «Не хотим дать тебе стол владимирский, потому что вонзил ты нож в нас, чего не было в Русской земле. Мы не схватим тебя и никакого другого зла не причиним, но вот что даём тебе — иди, садись в Бужском в Остроге1, а Дубен и Черторыйск даёт тебе Святополк; а вот Владимир даёт тебе 200 гривен, а Давыд и Олег — 200 гривен».
________
1 По-видимому, речь идёт о Бужске. Однако не исключено, что в речи князей упоминаются два разных города: Бужский (тот же Бужск) и некий Острог, местоположение которого неизвестно. Упомянутые далее Дубен и Черторыйск — города на Волыни.
Итак, князья приговорили лишить Давыда Игоревича Владимира-Волынского, передав ему взамен в качестве компенсации Бужск и ещё несколько городов Святополка Изяславича (позднее Святополк передаст Давыду ещё один город на Волыни — Дорогобуж). В отличие от Святополка, ни Владимир, ни Святославичи ничего не получили из бывших владений Давыда. Переданное же ими Давыду серебро можно рассматривать как плату за принятие совместного решения, за отказ от любечских соглашений, скреплённых их крестным целованием.
Братья Ростиславичи не присутствовали ни на первом, ни на втором Витичевском съезде. В их отсутствие князья попытались решить судьбу Василька — главной жертвы междоусобной войны. При этом обращались они исключительно к его брату Володарю Ростиславичу:
…И тогда послали послов своих к Володарю и Васильку:
— Возьми брата своего Василька к себе, и будет вам одна волость — Перемышль. И если то вам любо, то сидите; если же нет, то отпусти Василька сюда — будем кормить его здесь. А холопов наших выдайте и смердов.
И не послушались их Володарь и Василько.
Принятое князьями решение — лишить Василька его города, Теребовли, — кажется совершенно нелогичным, но и оно имело объяснение. Потерявший зрение и превратившийся в калеку Василько переставал рассматриваться в качестве дееспособного князя и должен был жить на иждивении своего брата; в случае отказа Володаря князья брались сами прокормить князя-слепца.
Братья, однако, отказались выполнить это решение и остались в своих городах, что потребовало от них немалого мужества. Угроза новой войны казалась вполне реальной. Святополк вместе со Святославичами готов был двинуть полки в Галицкую землю, и только решительный отказ Владимира Мономаха предотвратил новое кровопролитие.
Есть основание полагать, что именно с этими событиями связано появление знаменитого «Поучения» Владимира Мономаха, за которое князь, по его собственным словам, взялся «на далечи пути», после встречи с послами от «братии», которые явились к нему с предложением изгнать Ростиславичей из их волости; в противном случае князья угрожали разрывом, если не новой войной:
…Встретили меня послы от братии моей на Волге и сказали: «Присоединись к нам: выгоним Ростиславичей и волости их отнимем. Если же не пойдёшь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе». И сказал я: «Хотя и гневаетесь вы, не могу ни с вами идти, ни креста преступить». И, отпустив их, взял Псалтирь, в печали разогнул её…
«Поучение» и стало ответом Владимира Мономаха на угрозы союзных ему князей; оно-то, по всей видимости, и остановило их, заставило отказаться от прежних планов.
(До нас «Поучение» это дошло уже в одной из последующих редакций. Судя по всему, князь несколько раз возвращался к нему, дополняя свой текст и переписывая его для подрастающих сыновей.)
«Поучение» Владимира Мономаха — памятник уникальный в своём роде. Это и откровенная (и, кажется, даже не слишком приукрашенная) автобиография князя, и его политическое завещание, и свод нравственных правил, которыми он призывал руководствоваться и своих сыновей, и прочих, «кто услышит грамотку эту», — то есть всех, без исключения, русских князей, в том числе и тех, кто угрожал ему новой войной. Причём всё то, о чём Мономах писал в «Поучении», было в буквальном смысле выстрадано им. Он мог с полным основанием ссылаться на собственный опыт.
Современные исследователи единодушны в оценке роли Мономаха в создании новой политической системы Русского государства, основанной на «отчинном» владении землями. Но признание неприкосновенности «отчинных» владений, провозглашённой Любечским съездом, — лишь одна из двух составляющих его политической программы.
Мы привыкли отделять политику от морали. В средневековом же обществе эти категории, напротив, были практически неотличимы. В понимании князя Владимира Всеволодовича ещё одной, важнейшей основой политического устройства общества и должен был стать тот самый «страх Божий», о котором он писал братьям («Первое, Бога для и души своей, страх имейте Божий в сердце своём…»), — то есть чувство ответственности князей не только друг перед другом, но и перед Богом, перед которым каждому из живущих на земле предстоит держать ответ на Страшном суде. И с этой стороной его политической программы все прочие князья должны были согласиться — по крайней мере, на словах.
Из «Поучения» Владимира Мономаха
…Сидя на санях, помыслил в душе своей и похвалил Бога, который меня, грешного, до этих дней сохранил. Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому из детей моих она будет люба, пусть примет её в сердце своё и не лениться будет, но трудиться. Прежде всего, Бога ради и души своей, страх Божий имейте в сердце своём и милостыню творите неоскудевающую, ибо это — начало всякому добру. Если же кому не люба грамотка сия, то пусть не посмеются, но так скажут: на дальнем пути, да на санях сидя, безлепицу молвил…
…Поистине, дети мои, разумейте, сколь милостив и премилостив Человеколюбец Бог! Мы, люди, грешны и смертны, и если кто нам причинит зло, то готовы пожрать его и спешим на пролитие крови. А Господь наш, владея и жизнью, и смертью, согрешения наши превыше голов наших терпит даже и до конца жизни нашей. Как отец, любя дитя своё, бьёт его и снова привлекает к себе, так же и Господь наш показал нам победу над врагами, как тремя добрыми делами избавиться от него [от врага] и победить его: покаянием, слезами и милостынею. И это вам, дети мои, не тяжкая заповедь Божия, как теми тремя делами избавиться от грехов своих и Царствия [небесного] не лишиться. Бога ради, молю вас, не ленитесь, не забывайте трёх дел тех, ибо не тяжки они: не затворничество это, не чернечество, не голод, что иные добродетельные претерпевают, — но малым делом можно улучить милость Божию…
…Прочитав же грамотку эту, поспешите на всякие дела добрые, славя Бога со святыми Его. Смерти ведь, дети, не боясь — ни [на] войне, ни от зверя, исполняйте дело мужественно, как вам Бог пошлёт. Ибо если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня [не пострадал], то и из вас никто не может пострадать или убиться, пока не будет от Бога повелено. А если от Бога придёт смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут отнять вас от нее. И хотя добро есть оберегаться [самому], Божие обережение лучше человеческого.
Опубликовано: Русский мир: Журнал о России и русской цивилизации. 2025. Февраль (Хроники Древней Руси. Часть 26). Публикация продолжается.