Автор — Евгения Булавинцева
Недавно, для себя я открыла новое имя в краеведении нашего города.
Оказывается, что в Ялте проживал и отдыхал с 1900 по 1905 года известный русский детский писатель — Павел Владимирович Засодимский (псевд. Вологдин, Скиталец).
Родился он в 1843 году в Великом Устюге в небогатой дворянской семье. Детство провёл в Никольске, где его отец служил чиновником. Окончив в 1863 году Вологодскую гимназию, отправился в Санкт-Петербург, где некоторое время слушал лекции на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета.
Но через полтора года из-за отсутствия средств был вынужден оставить учёбу и начать работать. Первые годы он жил в Петербурге, давая уроки и занимаясь разной мелкой подённой работой. В свободное время писал стихи, сочинял повести. Затем он уехал в Пензенскую губернию, где работал домашним учителем в богатых семьях. С конца 1872 года Засодимский был учителем в сельской школе в Малых Меглецах Боровичского уезда Новгородской губернии.
Он много путешествовал по Воронежской, Тамбовской, Вологодской, Пензенской губерниям. В 1891 году Засодимскому за произнесение речи на похоронах Николая Шелгунова было запрещено проживание в столице. Будучи под негласным надзором полиции, до 1893 года он жил в Вологодской губернии.
А затем уехал в Крым, где жил с начала 1900-х годов по 1905 год, после переехал в Новгородскую губернию.
В повествовании «Мои воспоминания» он писал: «Бывало, на южном берегу Крыма в ясные осенние вечера я часто сиживал на склоне горы. Передо мною на голубом фоне неба рисовались темными силуэтами стройные кипарисы, меня окружали лавры, мирты. Далеко, синею полосой расстилалось море. С другой стороны, поднимались горы — Могаби, Ай-Петри... Все чарующие прелести южной природы были передо мной. Я смотрел на них, но в воображении моем вставали совсем другая картины — не такие роскошные и величественные, но более понятные, более близкая и любезные моему сердцу».
Сотрудничал писатель главным образом с журналами демократической ориентации: «Дело», «Отечественные записки», «Слово», «Русское богатство», что определяло круг его знакомств, а порой приводило и к преследованиям со стороны властей. Одним из политических произведений была книга «Деспотизм, его принципы, применение их и борьба за деспотизм» изданная в 1911 году.
Засодимский много писал и для детей, сотрудничая в «Семье и школе», «Детском чтении», «Роднике» и «Игрушечке». Лучшие из его рассказов для детей вышли отдельными изданиями: «Задушевные рассказы» и «Бывальщина и сказки».
В одном из сборников рассказов для детей среднего возраста, Литературного товарищества и Д. Сытина в Москве, «Пчелка», напечатан интересный для нас рассказ, под названием «Сироты Гюзель-Тепе». Этот рассказ для детей о двух котятах, потерявшихся в парке Эрлангера, состоит из нескольких частей. В первых из них дается прекрасное описание местности.
Привожу этот текст: «Прошлую осень я жил на южном берегу Крыма, в Ялте, и там для занятий и для прогулок я особенно облюбовал Гюзель-Тепе. Это прекрасный парк, прежде принадлежавший князю Дондукову-Корсакову, а ныне купленный Эрлангером и более известный под названием Эрлангеровского парка.
Парк, очень большой, и весь раскинулся по южному и западному склону горы. Склоны то покаты и местами образуют площадки, то круты и обрывисты. Шоссированные дороги, аллеи, тропинки пересекают парк по всем направлениям oн вьются там и сям, взбираясь на крутизну, то сходятся и скрещиваются, то опять расходятся, и благодаря массе этих тропинок и дорожек, парк местами представляет настоящий лабиринт. Дороги называются проспектами: так, есть «Эрлангеровский проспект», «Ольгинский», «Елизаветинский», «Петровский» и т.д.
При каждом повороте, дорожки, словно по мановению волшебного жезла, перед зрителем открываются все новые и новые картины одна другой живописнее: то из-за деревьев и скал сверкнет вдали лазурное море, то мелькнет уголок Ялты с её кокетливыми, красивыми виллами, то покажутся горный вершины, затканный синеватым туманом, как тончайшим флером, или увенчанные облаками...
На вершине горы, по склонам которой раскинулся парк и Гюзель-Теппе, выстроена ротонда, и вот отсюда-то открывается дивная, очаровательная панорама. Там, далеко, глубоко, внизу по берегу приютилась Ялта, далее на юг до самого горизонта синей пеленой раскинулось море; видны плывущие пароходы, далеко-далеко белеет парус на западе поднимаются горные громады — Ай-Петри, Могаби... И всю эту картину яркое южное солнце обдает огнем своих лучей, словно золотистыми искрами сыпля на нее...
Гюзель-Теппе богат растительностью, и растительность его очень разнообразна. Темная зелень крымских сосен и стройных печальных кипарисов оттеняется бледною листвой дубов иудейского дерева, орешника, по краям дорожек густо растут лавры и мирты. На склонах кое-где разведены виноградники, и тут же, в парке, можно покупать вино и виноград, преимущественно так называемый лечебный („педро“ и „шасла"). В парке построено несколько дач.
Кроме Гюзель-Теппе, находятся в Ялте и другие места для прогулок: городской сад, где играет музыка, Александровский сквер с игрой в лаун-теннис, Мордвиновский парк, также довольно обширный и богатый растительностью, наконец Набережная, где можно любоваться морским прибоем.
Но все эти места слишком многолюдны, слишком шумны да, кроме того, в них сыровато, потому что они лежать низко, слишком близко к морю.
В парке же Эрлангера, вообще, публики бывает не, особенно много; здесь тихо; звук музыки, городской шум и гул лишь издалека, смутно доносятся сюда и не могут заглушить чириканья и пенье птичек, живущих в густых зарослях Гюзель-Теппе. В парке много прелестных тенистых и уютных уголков...
Хотя могучее дыхание моря и горный ветер достигают до парка, но это не беда местность здесь высокая, сухая, воздух чистый, и, наконец, в Ялте нет живописнее, краше вида, как с высоты Гюзель-Теппе.
Почти каждый день я ходил в парк, а иногда даже и по два раза в день — утром и в послеобеденную пору. Я забирался в свою любимую аллею и проводил в ней целые часы в уединении и в тиши. Я располагался на скамье — в роде небольшого деревянного диванчика (каких много расставлено повсюду в парк по краям дорожек), раскладывал свои книги и с ними рядом бумажный мешочек с виноградом — и нисколько минут лишь наслаждался тем, что всею грудью вдыхал и чистый горный воздуха и любовался на развертывавшейся передо мною пейзажи.
Моя скамейка прислонялась к высокому и довольно крутому скату горы; там пролегала проезжая дорога, и оттуда, сверху, порой доносились до меня человеческие голоса, лошадиный топот и стуки колес по шоссе. Дорожка, на краю которой стояла моя скамейка, вилась по краю глубокого оврага, так густо поросшего кустами и деревьями, что дна его было не видно.
Прямо передо мной, по самому краю обрыва, поднимались вперемежку дубы, сосны, кипарисы, а там, далеко на западе на фоне голубого неба рисовались вершины гор, замыкавшие горизонт южнее, внизу, виднелась Ялта в зелени и цветах.
Влево от меня вдали синело море, а вправо дорожка, казалось, упиралась в скалы, но это именно „казалось", потому что в действительности дорожка. добежав до скал, круто поворачивала влево и вилась все выше-выше...
Тут я читал, писал и отдыхал, любуясь на каменные громады гор, принимавших всевозможные оттенки; они казались то лиловыми, то синеватыми, то розовым сиянием окрашивались они; то эти горы, еще незадолго такие неприглядные, серые, мрачные, вдруг вспыхивали заревом.
Иногда подолгу я засматривался на эти горы, отделявшие меня, как стеной, от родных равнин с их городами и деревушками, затерявшимися посреди неоглядных полей и лесов. Я смотрел на эти горы и невольно вспоминал о милых мне людях, оставшихся там, за ними, на дальнем, холодном севере.
Иногда я пускался странствовать по парку в ту сторону, и шел где дорожка, как сказано, словно упиралась в каменную стену. Здесь у подножья громадных нависших скал, находится небольшой водоем и близ него стоят две скамьи. В трещинах серых скал растут кусты, какие-то корявые деревья, мелькают красные
и лиловые цветочки. Здесь всегда прохладно, немного сыро и всегда сумрачно. Деревья и скалы почти не пропускают сюда ярких солнечных лучей, — лишь там и сям из-за листвы блестят, дрожать и прибегают по скалам золотистые блики. Место мрачное, но не лишено поэзии...
Отсюда дорожка вьется вверх, и там, где она круто огибает каменистый выступ горы, стоит на возвышении под деревьями небольшой белый памятник с полустертой татарской надписью и с белой чалмой наверху.
Мне рассказывали, что когда-то давно, когда Ялта еще не была курортом, когда в деревне Ялте жили лишь татары в своих саклях, под этим памятником по-старинному преданию был похоронен какой-то очень чтимый народом мулла — очевидно, человек популярный в свое время, чем-нибудь замечательный.
Я часто проходил мимо этого памятника, и мне думалось: «Как» странно! Сколько памятников старины исчезло с лица земли, — уже пол века тому назад деревушка Ялта превратилась в город, новая жизнь вступила в свои права, все старое рушилось и уничтожалось, а этот неведомый Миру памятник какого-то неизвестного муллы уцелел и ныне одиноко стоит под деревьями, увенчанный белою чалмой, как стоял и в давние годы».
Иногда я до позднего вечера оставался в парке. Когда я возвращался домой, синие сумерки уже заволакивали горные дали, в Ялте, на склонах соседних гор, по Ливадийскому шоссе и на море вспыхивали огоньки, в синем небе загорались звезды и прохладой веяло с гор.
Я так долго остановился на описании парка потому, что считал небезынтересным для читателей познакомиться хотя бы по описанию с этим чудным уголком, а также потому, что здесь, в Гюзель-Теппе, разыгралась та история, о которой я хочу рассказать.»
Дальше в рассказе идёт описание истории с котятами...
Что нового я узнала?
- Во-первых, что в парке дорожки имели свои названия: «Дороги называются проспектами: так, есть «Эрлангеровский проспект», «Ольгинский», «Елизаветинский», «Петровский» и т.д.
- Во вторых, что в парке можно было купить виноград, то же выращенный: «можно покупать вино и виноград, преимущественно так называемый лечебный („педро“ и „шасла")».
- Но самое удивительно это то, что в парке был турецкого или татарского происхождения памятник: «стоит на возвышении под деревьями небольшой белый памятник с полустертой татарской надписью и с белой чалмой наверху», об этом я ни разу ни где не встречала информации.
Интересно узнать — где он находился, куда и когда делся? И ещё интересно локализовать расположение описанных скамеечек под скалой-гротом.
Возможно ли, что про этот памятник написано на вставке с арабской вязью, встроенной в стену после строительства нового корпуса по проекту архитектора И.Г. Татиева? Кто-то может перевести этот текст?