На недавней выставке, названной «Плеяда», нам показали четырёх очень разных художников, связанных интересом к Востоку и так или иначе обращающихся к авангардным течениям двадцатого столетия. Из четырёх я выбрала Юрия Косаговского, как мне кажется, наиболее цельно и своеобразно использовавшего эти уроки.Автор универсален – был и композитором, и литератором, и ещё картины писал. Это может насторожить: обычно такого рода универсалы – дилетанты во всех областях. Художники называют их композиторами, а композиторы – художниками. Но тут, судя по превосходной живописи, случай совсем иной.
Косаговский получил профессиональное художественное образование, но дело даже не в нём. Он унаследовал генетическую память о любимых художниках прошлого – Врубеле и Матиссе. И их влияние (в широком смысле) можно обнаружить в его полотнах. От Врубеля – фантастичность и дробление живописного вещества на какие-то сияющие «кристаллические» формы.
У Косаговского эти «кристаллы» обретают вид вытянутых, отливающих золотом и круглящихся «первоэлементов». Взгляните на его картину «Двое», где золотящиеся фигуры персонажей и серо-голубое пространство вокруг состоят из этих лучистых и округлых «молекул». Не случайно художник называл себя «рондистом» – от названия музыкальной формы «рондо», где мелодия движется по кругу. И впрямь всё у него круглится и удваивается отражениями. Это и его «Автопортрет в двух зеркалах» (1981, фанера, м.), где отражения одного и того же персонажа-автора с врубелевской фантастичностью разнятся. И «Натюрморт на рояле со скульптурой» (1992, х., акрил), где изображён уголок гостиной с тёмным ночным окном, батареей, а напротив неё рояль с чёрной крышкой, на которую, как и на батарею, льются потоки света. Этот свет фантастически преображает возникшие на отполированной крышке отражения цветов в декоративной вазе и статуэтки далёкой от классичности современной Венеры.
А от Матисса автор унаследовал «восточную» любовь к яркому, солнечно-радостному колориту, к многоцветью, не превращающемуся в пестроту. Тут можно ещё отметить, что детство автор провёл в Китае, и это добавляет вроде бы вполне жанровым по тематике холстам экзотичности и романтической взволнованности. Мне припоминается работа художника, посвящённая толстовской «Анне Карениной» (из цикла «Обречённость ошибки»), своеобразный триптих, где в начале и в конце – какие-то всплески эмоциональных, радостных и невероятно счастливых волн в прихотливо-декоративных сочетаниях красок.
Вот по яркой узкой улочке в некую чудесную страну отправляется карета, запряжённая резвой лошадкой, а завершает триптих столь же красочный уголок комнаты с нарядным столиком и вазой с цветами. Уголок, где было хорошо. Зато в центральной части по контрасту с этим сияющим радостным миром, – одноцветно белое, туманное и пустынное пространство морского берега с желтеющим солнцем, где маленькая женская фигурка в шляпке со смешным и не нужным зонтиком в руке кажется совсем потерянной и одинокой.
Но у автора есть и отсылки к отечественным традициям. Мне кажется, что Косаговский многое взял у прекрасного художника послереволюционной России Давида Штеренберга. В аскетичных натюрмортах Штеренберга восхитительно переданная и вполне узнаваемая «фактурность» изображённых предметов сочетается с какими-то «улётными» ракурсами и необычной, часто «обратной» перспективой. Причём у Штеренберга все ритмы и линии «революционно» заострены. У Косаговского, напротив, всё, как я писала, округло и закруглено, но принцип контрастного построения полотна подхвачен.
Так, положим, в «Вике на веранде» (2000, оргалит, темпера) сияющая солнечная веранда со смутно краснеющими в саду маками, вытянутым в длину «бесконечным» пространством и эскизно-лёгким изображением сидящей на стуле девочки, – увидена сквозь ажурную пелену белых тюлевых занавесок, изображённых с необычайной фактурной достоверностью вплоть до синей прозрачной ленты, оторочивающей среднюю занавеску. Возникающий контраст эскизности и фактурности производит какое-то магическое впечатление.
Мастер, как я писала, берёт самые простые обыденные сюжеты: гостиная, веранда, мастерская художника, дачный дворик, букет цветов на столике, изображая всё это с невероятной достоверностью, но в неожиданных ракурсах и с таинственной игрой красок и освещения. Холсты получаются совсем не бытовые, с глубинной философией, заставляя зрителя размышлять о «космическом» предназначении человека.
В этом отношении интересны две работы, посвящённые обыкновенной дачной калитке. Это вам не огромные и «глухие» дачные ворота современных владельцев с надписью о злых собаках. Тут всё в бытовом плане проще. Сквозь закрытую деревянную калитку, довольно потрёпанную и выкрашенную в скучный зелёный цвет, проглядывают сверху и в просветах какие-то диковинные, нежные и экзотичные растения. Это, возможно, вход в райский сад, и очень хочется, чтобы калитку «поскорее отворили», как поётся в старинном романсе («Калитка», 1978, картон, м.). И во второй, более поздней работе, её открывают («Открытая калитка», 2002, холст, акрил). Перед глазами предстаёт вовсе не «хозяйская» дача, а живая природа, деревья и травы, «божий мир» во всей его красоте, над которым встаёт солнечный диск. И вправду, что-то от райских кущ.
Мир художника памятлив не только на произведения искусства, в нём запечатлены авторские привязанности, любовь и воспоминания. Вот в работе «Таня у окна» (1993, холст, м.) черноволосая молодая женщина в красиво поблёскивающих «интеллигентских » очках, но с босыми ногами, – о чём-то задумалась у окна, как некогда пушкинская Татьяна.
Но мне припомнилась ещё одна работа автора: «Пейзаж с девочкой» (1992, х.м.), где мимолётный силуэтный очерк смешной очкастой девчонки с косичками как бы проецируется на стену дачи, стоящей в подробно и любовно выписанном дачном дворике. Какие-то тайные, незабываемые воспоминания о дачной жизни, пронесённые через всю жизнь.
Много художественных талантов в стране – это хорошо? Наверное, хорошо. Но как жаль, что мы об этих талантливых авторах узнаём часто только после их ухода!
____________________
(Портал "Литературная Россия", 2026, № 6, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ)